Страница 50 из 59
Мы замерли. Я подняла голову — над нами кружили птицы, привлечённые магией: жаворонки, ласточки, даже пара грачей. Они летали низко, не боясь, и их крики сливались в одну радостную песню. Амулет на груди горел так ярко, что его свет был виден сквозь ткань платья, и я знала: земля запомнит этот миг. Навсегда.
— Анна, — Матиас взял мою руку и руку Ричарда, соединил их ладонями. Его пальцы были сухими, тёплыми, чуть дрожали — от старости или от волнения. — Обещаешь ли ты хранить эти земли, их людей, их леса и реки? Обещаешь ли ты делить с этим мужчиной радость и горе, хлеб и воду, свет и тьму?
Я смотрела в глаза Ричарду — серые, с золотистыми искрами, в которых отражалось пламя свечей и бесконечная нежность. Внутри всё замерло, а потом разлилось таким теплом, что амулет на груди загудел, как струна.
— Обещаю, — сказала я, и голос мой не дрогнул. Каждое слово ложилось в тишину, как камень в фундамент.
— Ричард, — продолжал Матиас, поворачиваясь к нему. — Обещаешь ли ты уважать силу своей жены, не использовать её во вред, защищать её и её землю, как свою собственную? Обещаешь ли ты любить её во все времена — и в урожай, и в засуху, и в здравии, и в болезни?
— Обещаю, — ответил он, сжимая мои пальцы так крепко, что я почувствовала, как бьётся его пульс — часто, торопливо, в такт моему.
Матиас достал из складок мантии шерстяную нить — красную, цвета жизни, цвета крови, цвета заката. Она была тонкой, почти невесомой, но когда он накинул её на наши соединённые руки, я ощутила тяжесть — будто сама судьба легла на запястья. Нить вспыхнула на миг — ярко, ослепительно, — и исчезла, оставив на коже едва заметный красный след. Я знала: он останется навсегда, невидимый для чужих глаз, но ощутимый для нас.
— Вы связаны, — сказал Матиас, и в его голосе прозвучала древняя, тысячелетняя мудрость. — Не цепью, а нитью. Не силой, а словом. Отныне и навсегда.
Земля под ногами качнулась в последний раз — плавно, как корабль на волне, — и руны погасли, одна за другой, уходя в траву. Птицы в небе запели громче, радостнее, и их крики слились с шумом ветра. Гости взорвались криками, такими громкими, что, наверное, было слышно в соседней деревне: «Горько! Горько!»
Ричард обнял меня — крепко, надёжно, так, что я почувствовала тепло его тела даже сквозь платье, — и поцеловал. Долго, нежно, под радостные вопли, под смех Астер и всхлипы Жанны, под крики «Слава молодым!». Я закрыла глаза, чувствуя, как амулет на груди пульсирует в такт сердцу — и понимала: это и есть счастье. Не магия, не власть, не спокойная сытость. А это — его губы на моих, его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим.
Потом был пир. Столы ломились от еды: жареные поросята с яблоками, заливная рыба, пироги с мясом, капустой и ягодами, соленья, копчёности, горы свежего хлеба, бочонки с квасом и мёдом. Гости веселились — крестьяне плясали под дудки и гусли, аристократы чинно беседовали, дети бегали между взрослыми, стаскивая со столов сладости. Музыканты, которых привёз герцог Дарий, играли так задорно, что даже Мирк пустился в пляс, чем насмешил всю усадьбу.
Амиран поднял тост, держа в руке высокий кубок:
— За молодых! За Хранительницу и её избранника! За землю, что их приняла и благословила! Пусть их дом будет полной чашей, а дети — здоровыми и сильными! Горько!
Все повторили, чокнулись, зашумели. Герцог Дарий подошёл ко мне, обнял — по-отечески, крепко, — и сказал, глядя прямо в глаза:
— Ты теперь моя дочь. Я горжусь сыном, что выбрал такую жену. И горжусь тобой.
Я не нашлась, что ответить, только кивнула и промокнула слёзы краем рукава — плакать в платье, которое Агнесса шила три недели, было нельзя, но они текли сами.
Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец и золото, мы с Ричардом ушли в дом. В комнату, которую Астер украсила цветами — ромашками, васильками, розами из нашего сада, — и лентами. Белыми, серебряными, зелёными. На постели лежали свежие простыни, пахнущие лавандой, и подушка была одна — широкая, на двоих.
Мы сели у окна, держась за руки, и смотрели, как за лесом угасает день. Птицы уже не пели — только ветер шелестел в листве да где-то вдалеке лаяла собака.
— Ты счастлива? — спросил он, и в его голосе не было сомнения, только тихая, уверенная радость.
— Да, — ответила я, прижимаясь к его плечу. — А ты?
— Ещё нет, — он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его губы улыбаются. — Я буду счастлив всю жизнь. С тобой. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. И только когда мы состаримся и будем сидеть на этом же окне, глядя на внуков, я скажу: «Вот теперь я счастлив полностью».
Ночью, когда всё затихло — стихли голоса, погасли огни, только луна светила в окно, — я лежала в его объятиях, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как за окном шумит летний дождь. Тёплый, ласковый, он омывал землю, давая ей пить, и я чувствовала, как она благодарит. За нас. За этот день. За то, что её больше не топчут чужие солдаты, не жгут враги, не забывают люди.
Амулет уже не пульсировал — он спокойно грел, принимая новую главу моей жизни. Ту, где я не одна. Ту, где есть он.
— Спокойной ночи, Хранительница, — прошептал Ричард, и его дыхание коснулось моих волос.
— Спокойной ночи, муж, — ответила я.
И заснула — впервые за долгое время без сновидений, без золотых полей и белых коней, без тревог и забот. С чувством полного покоя, какого не знала никогда. Ни в той жизни, где была просто офисной работницей, ни в этой, где стала Хранительницей. Потому что теперь всё было правильно. Земля спала. Дом жил. Рядом билось сердце, которое любило меня. И это было главным чудом — не магическим, а настоящим.