Страница 14 из 59
— Помним, — тихо сказала Астер, и в её голосе прозвучала такая глубокая, такая тёплая благодарность, что у меня защипало в носу.
— А у нас сейчас — и мясо, и рыба, и овощи, и крупа, — я обвела рукой стол. На нём стояла глиняная миска с тушёной капустой, другая — с картофелем, третья — с солёными огурцами. Рыба, копчёная, золотистая, лежала на деревянном блюде, издавая такой аромат, что даже сытые тянули носы. — Зима будет сытной. Я не обещаю, что будет легко, но голодными мы не останемся.
— Не будет, — поправил Матиас, поднимая голову от кружки. Он сидел в углу, в тени, и я почти не видела его лица — только белые пряди и руки, спокойно лежащие на столе. — Сытость не главное.
— А что главное? — спросила я, хотя догадывалась об ответе. Но хотела услышать это от него. От того, кто жил дольше всех нас, кто видел и голодные зимы, и сытые, и понял что-то такое, до чего мы ещё не доросли.
— Что мы вместе, — он обвёл рукой нашу компанию. Жест был медленным, немного усталым, но в нём чувствовалась сила — не магическая, а человеческая, та, что держит дом и семью. — И что есть вера в завтрашний день. Когда человек знает, что завтра он проснётся в тепле, что рядом будут те, кто о нём позаботится, и он сам о них позаботится, — тогда и мороз не страшен, и хлеб вкуснее.
Он замолчал, и в горнице стало тихо. Только свеча потрескивала да где-то за стеной скреблась мышь. Я обвела взглядом лица: Жанна — усталая, но довольная; Мирк — с прищуренными глазами, в которых блеснула влага; Астер — молодая, красивая, ещё не знающая всех тягот жизни, но уже полюбившая этот дом; Жерар — с новым для него выражением спокойной уверенности. И я подумала: да, он прав. Не в мясе дело, не в рыбе, не в соленьях. Дело в том, что мы вместе. Что это место стало домом не только для меня — для всех них. И что каждый вечер, когда я поднимаюсь в свою комнату и ложусь в постель, я знаю: завтра снова увижу их лица, услышу их голоса, буду с ними смеяться и спорить, ругаться и мириться. Это и есть та вера, о которой говорит Матиас. Вера в то, что завтрашний день наступит. И он будет лучше вчерашнего. Не потому, что нам повезёт. А потому, что мы его таким сделаем.
В лесу мужчины ставили силки на зайцев и ловушки на мелкого зверя — куниц, белок, хорьков. Лес в ноябре стоял голый, сквозной, и в нём было слышно каждое движение: хруст ветки за полсотни шагов, шелест прошлогодней листвы под подошвой, далёкий стук дятла, похожий на торопливую барабанную дробь. Робер, плотник, оказался не только мастером топора, но и бывалым следопытом. Он рассказывал, как в детстве охотился с отцом в северных лесах, как тот учил его различать следы по запаху и по примятой траве.
— Заяц петляет, — показывал он на схеме, которую начертил палкой на первом снегу. Снег выпал ещё неделю назад — тонкий, рыхлый, он уже подтаял на солнце, но в низинах и под деревьями ещё держался, храня отпечатки лап. — Он запутывает след, возвращается по своему же следу, делает скидку в сторону. — Робер вел палкой, чертя замысловатые петли. — Лиса идёт прямо, степенно, кошачьим шагом. Её след — ровная строчка, ни шага в сторону. А кабаны — толпой, слышно издалека. Они не прячутся, им главное — чтоб корм был. Там, где они прошли, земля перевёрнута, будто плугом прошлись.
Я слушала, стоя чуть поодаль, и чувствовала, как земля благодарит. Не словами — не было в ней той голосистой радости, что бывает весной, когда она вскрывается от зимнего сна. И не щедрым гулом лета, когда колосья тяжелеют на глазах. Сейчас благодарность земли была тихой, как вздох на ночлег. Покоем. Глубоким, долгим покосом существа, которое сделало своё дело, отдало все силы и теперь закрывает глаза, зная, что о нём не забыли, что его любят и помнят. Я стояла босиком на промёрзшей земле — сапоги сняла зачем-то, — и сквозь ступни шло тепло. Тонкое, глубинное, не горячее, но живое. Земля помнила мои руки, моё дыхание, мои слова, сказанные на меже. И я помнила её.
В середине ноября, когда снег ещё не выпал по-настоящему — только белые мухи кружили по утрам и таяли, не долетая до земли, — но земля промёрзла на палец и хрустела под ногами, как тонкое стекло, мужчины выбрались на последнюю рыбалку. Река уже затихала, готовясь к ледоставу, и рыба шла в глубокие ямы, но сети, поставленные с вечера, принесли богатый улов. Вернулись под вечер, с полными сетями: крупная плотва с розовыми плавниками, окуни в зелёных полосах, пара щук — таких, что хвост не помещался в ведро.
— Теперь до весны не тронем, — сказал Мирк, когда рыбу переложили в кадки с водой — чтобы какое-то время оставалась живой, до засолки. Он стоял у крыльца, потирая замёрзшие руки, и смотрел на реку, уже невидимую за поворотом леса. — Пусть река отдыхает. Ей тоже нужен покой.
— Как и мы, — усмехнулась я, и в усмешке этой была не горькая ирония, а тихая, усталая, но светлая правда. — До весны.
Я подумала о том, что весна здесь — не календарный рубеж, а живое существо, которое нужно дождаться, выходить, встретить. И чем больше сил ты отдаёшь осенью и зимой, тем щедрее будет весеннее пробуждение. Эта мысль грела — и в то же время напоминала о том, что осень и зима тоже имеют ценность. Не только как ожидание, но как самостоятельная жизнь, своя, со своим лицом и ритмом.
Вечером, сидя в беседке, я смотрела на звёзды. Беседку к зиме утеплили: стены изнутри обили войлоком, в углу поставили печку-буржуйку — небольшую, чугунную, с трубой, выведенной через крышу. В ней потрескивали берёзовые поленья, выбрасывая наружу тепло, и на тёплых стенах играли отсветы пламени. За окном, в щель между ставнями, был виден клочок неба — густо-синего, почти чёрного, с крупными звёздами, похожими на застывшие капли расплавленного металла. Млечный Путь тянулся через всё небо, как дорога для душ, и я поймала себя на мысли, что начинаю понимать тех, кто верил в такие дороги.
Я подводила итоги. Не в тетради — в уме, медленно перебирая плоды лета и осени, как чётки. В прошлом году мы боялись зимы — её темноты, её холода, её пустых кладовых и дырявых крыш. Я помнила, как в декабре мы сидели в одной комнате, чтобы экономить дрова, и Астер кашляла по ночам от сырости. В этом — готовились. Не суетливо, не с паникой, а с холодным, спокойным знанием того, что нужно сделать. И знали, что выдержим. Не выживем — как тогда, на грани, — а именно выдержим, сохранив и себя, и достоинство, и дом.
— Спасибо тебе, — сказал Вильгельм, появляясь из темноты угла, где даже отсветы печки не рассеивали мрака.