Алиби не будет

До Казвина, расположенного на дороге Энзели — Тегеран, добрались сравнительно благополучно. Дальше начались неприятности. Сначала в их сторону просто косились, бормоча ругательства. Потом полетели камни. Все это хамство надо было терпеть. Их цель — Баку.

Золота у генерала достаточно, возможность взять нефтяные промысла под свой контроль казалась реальной. Денстервиль позволил себе помечтать. Представилась гостиная Детердинга в загородном особняке, нетерпеливо ожидающие его, Антони Джонса, деловые люди.

Антони Джонс, мечтательно улыбаясь, плотнее укутался шинелью.

* * *

Моросил нудный дождь. Как зарядил после полудня, так и льет без остановки. То ли конец зимы, то ли уже весна. Бакинский февраль. Но и в дождь Торговая улица выглядела оживленно… Человек в офицерской шинели, правда, без петлиц и погон, взглянул на часы. Ровно четыре.

Он вошел в «Столичные номера». Попросив разрешения воспользоваться их телефоном, поговорил с кем-то по-французски. Затем, взглянув в зеркало на себя, а заодно и на улицу, снова вышел под дождь.

Через четверть часа человек сидел в зале синематографа «Ренессанс». Погас свет, под дребезжащие звуки старенького фортепиано замелькали на экране кадры фильма «Тайны Нью-Йорка».

Фильм был старый. Каждый в зале занимался своим делом: кто сосал карамель, кто жевал, многие целовались или спали. Человек занял крайнее место в десятом ряду. Сидевшая за ним дама в широкополой шляпе с вуалью коснулась его шинели.

А на экране одна жуткая история сменялась другой. Видимо фильм был ему знаком. Офицер зевнул и лениво двинулся к выходу. Дождь кончился. Офицер закурил и прошелся до конца Барятинской. Остановился у блестящей витрины «Бакалеи». Кажется, никого.

Прошел мимо двухэтажного дома, посматривая на занавески в окне второго этажа. Очень кстати зажглись фонари. Занавеси висели косовато. Человек вернулся к парадному входу, поднялся по лестнице. Под вертушкой медного колокольчика висела табличка:

«Доктор АДАМ ФУКС

Внутренние болезни».

Он дважды крутнул вертушку, услышал резкое звяканье. Выждал, крутнул, еще раз. Цепочка лязгнула, в открывшейся щели возник глаз.

— Вам кого, сударь?

— Доктора Гаджикасимова.

— Простите, но здесь живет только доктор Фукс.

— Вы уверены?

— Еще бы, Фукс — это я.

— О, простите! Вы и в сердечных болезнях разбираетесь?

— Наверно, разбираюсь.

— Тогда я могу и к вам. У меня третий день болит сердце.

— Кто же вылечит больное сердце? — отозвался Фукс. Дверь распахнулась.

— Да-да! С больным сердцем сейчас надо идти к могильщику. Ни лекарств, ни порядка, ни надежд. Хотя, может, и придет время, когда научатся оживлять и остановившееся сердце. Разделись? Что ж вы стоите. Проходите и чувствуйте себя как дома, господин барон.

Перед хозяином стоял высокий молодой человек. Он вежливо поздоровался. И вдруг добавил, неожиданно осипшим голосом:

— Я очень хочу спать.

Так он и заснул прямо в кресле.

* * *

Поздно вечером, уже около одиннадцати, комиссар бывшего градоначальства вышел и, зябко поеживаясь, сел в служебный фаэтон.

— Скорей, Касым! Надо успеть к председателю.

— Так поздно, Саак Мирзоевич?

— Давай, давай.

Фаэтон покатился к Красноводской, где в здании бывшей гостиницы «Континенталь» размещался Баксовдеп.

Дождь лил с утра. Лошади неслись, разбрызгивая грязь. Сойдя у парадного подъезда, Тер-Габриэлян одернул кожаную куртку, сказал кучеру:

— Я, наверно, задержусь. Ты заезжай во двор под навес. Передохни.

В коридоре было сумрачно, под стать погоде. Одинокая лампочка давала мало света. У кабинета председателя стояли на часах два молодых бойца. Узнав комиссара, они вытянулись и отдали честь.

— Здравствуйте, товарищи. Джапаридзе у себя?

— Конечно. Недавно спрашивал вас.

Саак Мирзоевич вошел в кабинет. Чуть мигая, горела настольная лампа под абажуром. Рядом, на всякий случай, поблескивала чисто вымытым стеклом керосиновая. Джапаридзе и Фиолетов, склонившись над бумагами, негромко переговаривались. Услышав стук двери, они одновременно подняли головы. Джапаридзе махнул карандашом, приглашая сесть.

— Подожди пару минут, Саак.

Тер-Габриэлян кивнул и, уютно устроившись в большом потертом кресле, прикрыл глаза. Тихо, хорошо. Что-то жужжит. Дома у Саака, в Шуше, тоже так. Отец, когда шил, обязательно напевал. А шил он всегда — днем, вечером. Заработки, конечно, небольшие, а семья большая. В шестнадцать лет Саак уехал в Баку, устроился учеником мебельщика. Когда это было? Ну, да в 1902-м. В том же году он вступил в РСДРП, стал большевиком. Работа, учеба, забастовки, аресты. Сколько было всего. Встречал Ленина на Финляндском вокзале. Первым привез в Баку Апрельские тезисы. Насколько успел записать…

Джапаридзе бросил карандаш на стол, устало разогнулся. Подошел к окну и раздвинул портьеры. Дождь, дождь… Капли скатывались по стеклу, свиваясь в замысловатые узоры. Темно-то как!

— Вань, а Вань! Подойди-ка сюда. — Он потеснился, давая место Фиолетову. — Надо, чтобы вечером всегда горел свет. Чтобы не было этой глухой бесконечной черноты… Чтобы не закрадывались в душу слабость и сомнения.

Иван прижался лбом к стеклу.

— Действительно, уныло.

— Наверно, мы еще доживем до времени, когда ночью улицы будут залиты голубым светом.

— Почему голубым?

— А бог его знает. Красиво… Будет как раннее утро.

— Правда, красиво. — Помолчали. Фиолетов сказал грустно: — К такой красоте да еще бы по кусочку хлеба с чаем.

— Да-а…

Они вернулись к столу, задымили.

— Ну, что, Алеша, пойду? Уже забыл, когда ночевал дома.

— И я тоже. Ладно, давай! Завтра собери всех предзавкомов и объясни ситуацию.

Фиолетов кивнул, прошел мимо Тер-Габриэляна и исчез за дверью.

Джапаридзе сделал несколько резких движений, водой из графина смочил край полотенца и протер лицо. Обстановка обострена до предела. В городе брожение. Несознательная часть рабочих поддается на провокации. «Мусават» и «Дашнакцутюн» имеют свои вооруженные отряды. На улицах грабежи и бесчинства. В рядах нацотрядов много бандитов, настоящих «кочи», которые нападают на людей не только вечером, но и днем. Милиция не справляется. В результате напряжение растет. Пришлось создать бюро по борьбе с контрреволюцией.