Алиби не будет

Часть I. ИСПЫТАНИЕ

Глава I.

В госпитале

Снаряд упал совсем близко. Видно Исламбек родился в сорочке, если не его швырнуло в горячее небо расфасованным на куски. Сбитый взрывной волной он лежал и блаженно улыбался. Слушал эту вдруг наступившую тишину, легкое цвирканье у самого уха, ощущал на разгоряченном лице прохладу ветра.

Может ли быть выше блаженство, чем остаться живым в этом прекрасном и беспощадном мире, под этим бездонным небом и этим ласковым солнцем, на этой истерзанной окровавленной земле?

Наверно он лежал долго. Заиграл рожок пастуха, присело розовощекое светило. Склонилось к Исламбеку, опалило жгучим прикосновением. Стало невыносимо жарко, потом холодно. И сразу наступила ночь.

Очнулся Исламбек на спине какого-то солдата. Его мутило от толчков, кружилась голова. Боль волной подкатывала к самому сердцу.

— Терпи, гардаш

[2]

[Гардаш — брат (азерб.).]

, терпи! Мы народ, привыкший к страданиям. А ты хоть и бек, а свой…

Исламбек чувствовал, как сердце медленно сползает вниз. Эта сверкающая боль не давала сосредоточиться, уловить значение слов. Он понял только, что если придет смерть, его похоронят.

— Ваше благородие, господин прапорщик! Это я, Аслан! Не узнаете? Помните, вы спасли меня от трибунала, когда я ушел на несколько дней из части… У меня тогда жена умерла, отвез дочку к сестре…

Теперь Исламбек не различал и звуков. Голова налилась звоном и темнотой.

Очнулся Карабаглы через много дней. Только здесь, в лазарете прапорщик узнал, что спас его солдат Аслан. Ранения, особенно в ногу, привели в отчаяние даже видавших виды врачей. Они делали все возможное, чтобы вырвать из лап костлявой этого симпатичного, смуглого юношу со странным блеском упрямых глаз. К его стойкости при перевязках, операциях, зондировании ран привыкли. Он решительно отказался от ампутации ноги, хотя его предупредили об опасности. Ожидали гангрены.

В лазарете ему вручили георгиевский крест, букет цветов и корзину с фруктами. К нему явно благоволили особы женского пола. Исламбек был так романтичен! Такой молодой… и уже георгиевский кавалер «За беспримерную отвагу и мужество, проявленные при атаке вражеских позиций».

Но Исламбеку виделось лицо Багиры, она часто приходила к нему во сне. Улыбалась, плакала, а чаще пела… Багира! Это была его первая любовь. Что может сравниться с этим чувством… Как сказал поэт:

Да пребудет со мною любовь!

А потом… все равно:

И позор, и безумие, и смерть!

Однажды к Исламбеку пришел гость. Это был Аслан. Он выглядел смешно в куцем белом халате. Заросший, улыбающийся, а в глазах дремучая тоска. Поговорили, потом, улучив мгновенье, он наклонился к Карабаглы и шепнул:

— Все! Ухожу домой. В деревне голодают. А у меня там дочь. Не осуждай, бек. Иначе не могу. Да и тебе желаю выздороветь и вернуться к тем, кто тебя ждет. Прощай! Пока в Шемаху, а там посмотрим… А тебе спасибо. По-человечески относился к солдатам… Ладно, пошел… Да, забыл. Ребята послали, — он протянул небольшой узелок. — Тут немного орехов, винограда. Поднимайся скорей.

В палату заглянула сестра в кокетливо повязанной косынке с красным крестом.

— Вам пора.

— Сейчас!

Аслан поднялся и осторожно пожал протянутую Исламбеком руку.

— Прощай!

— До свиданья, друг Аслан. Спасибо тебе за все. За жизнь спасибо. И будь осторожен! Все-таки сам уходишь…

После ухода Аслана Исламбек долго лежал, уткнувшись в стену. Томили предчувствия. Он не заметил, как уснул. Во сне пришла к нему Багира. Спела что-то грустное и, словно испугавшись, поцеловала его в лоб. Она уходила медленно, медленно. Потом Исламбек увидел ее на фаэтоне в свадебном наряде… Он протянул руки и проснулся в холодном поту… Багира! Жизнь отдам за тебя. Только жди!

Глава II.

Возвращение

Утренний поезд из Елизаветполя прибыл с опозданием на три часа. Паровоз со скрежетом подполз к перрону, выдохнул остатки поредевшего пара и замер. Все вокруг засуетилось, заголосило, затопало. В этом живом муравейнике не сразу можно было различить жандармов. Орудуя плечами, они продвигались сквозь толпу, внимательно ощупывая взглядом каждого мужчину. Над всей этой суматохой носились воробьи, стремительно пикируя на груды сваленных мешков и ящиков.

Прапорщик Исламбек Карабаглы, ехавший в классном вагоне, спрыгнул со ступеньки, едва не сбив пробегающего солдата. Солдат виновато вытянулся.

— Что происходит?

— Дезертиров ищуть, ваше благородие! — взахлеб, не переводя дыхания, тараторил взмокший солдат. — Воевать не хочут. Ну а здесь их на крючок, стало быть…

— Ладно! Ступай.

Солдат сорвался и побежал, испуганно оглядываясь.

Исламбек не догадался, что разговаривал как раз с одним из дезертиров. Он вообще смутно представлял обстановку, которая царила в этом настороженном, скрыто кипящем шестнадцатом году.

Чуть прихрамывая, Исламбек двинулся к выходу в город. Жандармы его не интересовали, в кармане форменной куртки лежал документ, свидетельствующий о том, что прапорщику 14-го кавалерийского эскадрона Карабаглы предоставлен краткосрочный отпуск.

Он вышел на многолюдную Балаханскую, проводил глазами забитую конку и двинулся к Куба-мейдану — к дому, где жила Багира. Вот он шумный «толчок»: разноязыкое скопище торговцев и покупателей, картежных шулеров и воров, маклеров и праздных зевак. Все это теснилось, двигалось, кричало, расхваливало свой товар в узком лабиринте лавок, над которыми вился дымок уличных мангалов.

Исламбек с трудом пробился к базарному ущелью, глухие стены домов теснились здесь до самой крепости. Да и людская толпа напоминала улей: беготня, давка. Со всех сторон неслись выкрики:

— Ай, смотрите, какие яблоки! Крупные. Сочные… Подходи, выбирай!

— Кому гранаты? Сладкие, как мед, гранаты… Геокчайские!

— Пейте, господа, вино. Не пожалеете. «Матраса»! «Шемаха»! «Нахичевань»! Не вино, кровь земли… Подходите-подходите, господа.

— Ай, кебаб кому… Тендир чурек… Свежий шашлык. Джызбыз — пальчики проглотишь…

Прапорщик дошел до угла Азиатской и огляделся. Ничего не изменилось. Будто и не было этих двух тяжелейших военных лет. Как и прежде, старые клячи тащили дребезжащую конку, кричали пассажиры, отгоняя застрявших на рельсах флегматичных верблюдов. Все так же слонялись по базару недоверчивые сельчане, осторожно прицениваясь к товарам, равнодушные городовые лениво наблюдали за толчеей.