Алиби не будет

Прошел мимо двухэтажного дома, посматривая на занавески в окне второго этажа. Очень кстати зажглись фонари. Занавеси висели косовато. Человек вернулся к парадному входу, поднялся по лестнице. Под вертушкой медного колокольчика висела табличка:

«Доктор АДАМ ФУКС

Внутренние болезни».

Он дважды крутнул вертушку, услышал резкое звяканье. Выждал, крутнул, еще раз. Цепочка лязгнула, в открывшейся щели возник глаз.

— Вам кого, сударь?

— Доктора Гаджикасимова.

— Простите, но здесь живет только доктор Фукс.

— Вы уверены?

— Еще бы, Фукс — это я.

— О, простите! Вы и в сердечных болезнях разбираетесь?

— Наверно, разбираюсь.

— Тогда я могу и к вам. У меня третий день болит сердце.

— Кто же вылечит больное сердце? — отозвался Фукс. Дверь распахнулась.

— Да-да! С больным сердцем сейчас надо идти к могильщику. Ни лекарств, ни порядка, ни надежд. Хотя, может, и придет время, когда научатся оживлять и остановившееся сердце. Разделись? Что ж вы стоите. Проходите и чувствуйте себя как дома, господин барон.

Перед хозяином стоял высокий молодой человек. Он вежливо поздоровался. И вдруг добавил, неожиданно осипшим голосом:

— Я очень хочу спать.

Так он и заснул прямо в кресле.

* * *

Поздно вечером, уже около одиннадцати, комиссар бывшего градоначальства вышел и, зябко поеживаясь, сел в служебный фаэтон.

— Скорей, Касым! Надо успеть к председателю.

— Так поздно, Саак Мирзоевич?

— Давай, давай.

Фаэтон покатился к Красноводской, где в здании бывшей гостиницы «Континенталь» размещался Баксовдеп.

Дождь лил с утра. Лошади неслись, разбрызгивая грязь. Сойдя у парадного подъезда, Тер-Габриэлян одернул кожаную куртку, сказал кучеру:

— Я, наверно, задержусь. Ты заезжай во двор под навес. Передохни.

В коридоре было сумрачно, под стать погоде. Одинокая лампочка давала мало света. У кабинета председателя стояли на часах два молодых бойца. Узнав комиссара, они вытянулись и отдали честь.

— Здравствуйте, товарищи. Джапаридзе у себя?

— Конечно. Недавно спрашивал вас.

Саак Мирзоевич вошел в кабинет. Чуть мигая, горела настольная лампа под абажуром. Рядом, на всякий случай, поблескивала чисто вымытым стеклом керосиновая. Джапаридзе и Фиолетов, склонившись над бумагами, негромко переговаривались. Услышав стук двери, они одновременно подняли головы. Джапаридзе махнул карандашом, приглашая сесть.

— Подожди пару минут, Саак.

Тер-Габриэлян кивнул и, уютно устроившись в большом потертом кресле, прикрыл глаза. Тихо, хорошо. Что-то жужжит. Дома у Саака, в Шуше, тоже так. Отец, когда шил, обязательно напевал. А шил он всегда — днем, вечером. Заработки, конечно, небольшие, а семья большая. В шестнадцать лет Саак уехал в Баку, устроился учеником мебельщика. Когда это было? Ну, да в 1902-м. В том же году он вступил в РСДРП, стал большевиком. Работа, учеба, забастовки, аресты. Сколько было всего. Встречал Ленина на Финляндском вокзале. Первым привез в Баку Апрельские тезисы. Насколько успел записать…

Джапаридзе бросил карандаш на стол, устало разогнулся. Подошел к окну и раздвинул портьеры. Дождь, дождь… Капли скатывались по стеклу, свиваясь в замысловатые узоры. Темно-то как!

— Вань, а Вань! Подойди-ка сюда. — Он потеснился, давая место Фиолетову. — Надо, чтобы вечером всегда горел свет. Чтобы не было этой глухой бесконечной черноты… Чтобы не закрадывались в душу слабость и сомнения.

Иван прижался лбом к стеклу.

— Действительно, уныло.

— Наверно, мы еще доживем до времени, когда ночью улицы будут залиты голубым светом.

— Почему голубым?

— А бог его знает. Красиво… Будет как раннее утро.

— Правда, красиво. — Помолчали. Фиолетов сказал грустно: — К такой красоте да еще бы по кусочку хлеба с чаем.

— Да-а…

Они вернулись к столу, задымили.

— Ну, что, Алеша, пойду? Уже забыл, когда ночевал дома.

— И я тоже. Ладно, давай! Завтра собери всех предзавкомов и объясни ситуацию.

Фиолетов кивнул, прошел мимо Тер-Габриэляна и исчез за дверью.

Джапаридзе сделал несколько резких движений, водой из графина смочил край полотенца и протер лицо. Обстановка обострена до предела. В городе брожение. Несознательная часть рабочих поддается на провокации. «Мусават» и «Дашнакцутюн» имеют свои вооруженные отряды. На улицах грабежи и бесчинства. В рядах нацотрядов много бандитов, настоящих «кочи», которые нападают на людей не только вечером, но и днем. Милиция не справляется. В результате напряжение растет. Пришлось создать бюро по борьбе с контрреволюцией.

Джапаридзе посмотрел на мирно посапывающего Тер-Габриэляна. Саак справится. Не человек, а кремень. Какие воля и решимость у этого внешне спокойного и рассудительного человека…

Начинается самый настоящий голод. Хлеба из России все меньше. Там тоже голодают. Во что бы то ни стало надо дотянуть до нового урожая. Продразверстка приносит все меньше, но и эти крохи даются с боем. Несколько раз Мешади выручал, привозил хлеб из районов. Удастся ли на этот раз?

Бурлит революция по всей республике. В Елизаветпольской губернии, где сосредоточены наиболее крупные поместья, пламенем охвачены все уезды. Крестьяне мстят за вековое угнетение, жгут усадьбы, отбирают имущество. Хотя агитацию за раздел помещичьей земли ведут большевики-гумметисты, движение во многом стихийно.

На заседании Совнаркома Шаумян сказал, что политическое положение в Баку чрезвычайно сложно. Это верно. Апшерон превратился в остров, почти отрезанный от страны, со всех сторон окруженный контрреволюцией.

Грузинские меньшевики создали сейм, объявили его парламентом всего Закавказья, дашнаки провозгласили создание великой Армении, мусаватисты решили строить свое государство по типу небольших стран Европы… Под всеми этими лозунгами идет межнациональная резня, война за каждый клочок земли. По настоянию грузинских меньшевиков объявлено, что Закавказье отделяется от РСФСР, чтобы строить свои «национальные государства» под опекой стран Антанты.