Алиби не будет

Особенно ясно он помнил июльские дни. Кого-то они потрясли, ему, Багратуни, открыли дорогу в будущее. Близился тот благословенный скачок вверх, которого он ждал так долго. Керенский — при свидетелях — обещал ему весьма высокий пост в армии. Вот только покончим с большевиками и с Лениным. Керенскому Багратуни верил безгранично, верил каждому его слову. И вдруг… Он и теперь не мог спокойно вспомнить трусливое бегство «верховного», стремительное крушение всех своих надежд…

Разумеется, ему тоже пришлось бежать. Но не за границу, а в Закавказье, чтобы здесь продолжать войну с большевиками, расквитаться за утраченные иллюзии. Были бы у него силы… А что можно сделать с этой разношерстной публикой, пестрым скопищем людей, готовых в любую минуту вцепиться друг другу в горло?

Сверлящие глаза-буравчики Абрама Гюльдаханяна следили за каждым его шагом, стараясь предугадать движение мысли. Председатель армянского нацсовета больше всего боится продешевить. Как и этот мерзавец Ростом Зорян — лидер «Дашнакцутюна». С каким наслаждением Багратуни свернул бы шею им обоим. Однако он вынужден с ними считаться — за ними сейчас сила — масса фанатически преданных им армянских солдат.

Ничего, придет время — и он рассчитается сразу за все: за сломанную карьеру, за недоверие, за пренебрежение. Мелочь, шушера… Как-никак он, генерал Багратуни, знатного рода. Сестра, княжна Лидия Багратуни замужем за самим Детердингом. Пусть только англичане войдут в Баку, он — пока всего лишь командующий войсками дашнаков — покажет им их место.

Прошлое и будущее лихорадочно крутилось в его сознании, пока собравшиеся ждали. Переговаривались негромко, одними губами, чтобы не мешать генералу принять единственно правильное решение. Он чувствовал: молчание слишком затянулось. Надо что-то сказать.

— Друзья! Сегодня 30 июля. Трагический день Бакинской Коммуны. Хотя большевики еще хорохорятся, пытаются что-то делать, но судьба их уже решена…

Зорян нервно поскреб затылок.

— Сегодня в четыре утра мне позвонил Тер-Габриэлян и потребовал помощи. Ну… Я обещал отправить тысячу армянских солдат в район Баладжар, на помощь полковнику Аветисову. Бичерахов бежал. Боюсь, что иначе турки ворвутся в город.

Багратуни остановился против него, вскинул брови.

— Солдаты на позициях?

— Пока что удалось отправить всего двадцать человек.

Гюльдаханян покачал головой, хмыкнул.

— Мне известно, что и эти солдаты вернулись в город.

Зорян развел руками.

— Должен сообщить вам, друзья, — сказал Багратуни веско, — что Аветисова вызвали к Шаумяну. Вы тоже должны быть там через час. Полагаю, в моих советах вы не нуждаетесь. Обстановка ясна. У меня все, господа.

Собравшиеся молча переглянулись.

* * *

Спорить было бессмысленно. В распоряжении чекистов были не только банковские документы и показания свидетелей. Главное — результаты личного обыска. Сорок тысяч рублей были вшиты в пояса Киреева и Покровского. В увесистом портфеле бывшего наркомфина обнаружили еще пятьдесят тысяч в крупных купюрах, мандат и пропуска на выезд из Баку в Петровск.

Карабаглы и Калантаров задержали их за несколько минут до того, как «Мёве» должен был отойти от причала.

Покровский сразу скис и рассказал, что приехал в Баку несколько дней назад. Уповая на помощь старого московского друга Александра Васильевича, надеялся устроиться на приличную работу. Киреев познакомил его с Долинской — той самой, что дала свидетельские показания — уверил, что это его будущая супруга. Он, Покровский, и не подозревал о преступных намерениях Александра Васильевича. Лишь потом, когда он получил назначение на пароход «Мёве», старый друг доверительно объяснил, что положение в городе тревожное и надо уехать с деньгами. «Если бы вы знали, граждане из Чрезвычайной комиссии, как я казню себя за содеянное, как проклинаю тот час, когда связался с этим человеком…»

Киреев петлял, пытаясь изобразить из себя невинную жертву провокации. Лишь когда в кабинет Карабаглы вошли предсовнаркома Шаумян и комиссар Везиров, он понял, что это конец.

— На что вы рассчитывали, совершая государственное преступление, Киреев? — спросил Шаумян.

Киреев опустил голову, всхлипнул.

— Я не думал, — пролепетал он. — Хотел жить, уйти от этого дикого хаоса. — Закричал, забился в истерике: — Жить хотел, только жить!

— На деньги голодающих рабочих? Махнув рукой на совесть и честь? Хотя какая уж тут честь! Только бы пересидеть тревожное время за крепкими ставнями под звон бокалов и граммофонную музыку. Пусть голодают рабочие, пусть нечем платить солдатам… — Шаумян покачал головой, отошел к окну. — И это называется «жить»? Трус и предатель вы, Киреев.

Киреев с мучительной надеждой перевел взгляд с Шаумяна на членов Чрезвычайной комиссии. Но все молчали.

Киреев и Покровский были расстреляны в шесть утра 30 июля 1918 года по приговору Чрезвычайной комиссии. Приговор подписали Тер-Габриэлян, Мазуров и Садковский.

Дело под номером двести шестьдесят семь было последним делом бакинской Чрезвычайной комиссии.