Алиби не будет

Потом… Потом долгая и томительная дискуссия. На трибуну поднялся Айолло — элегантный, одетый с иголочки. Модуляции собственного голоса и ораторский успех были для него превыше всего. Картинно жестикулируя, Айолло бросал выразительные взгляды в сторону стола, за которым сидели комиссары. Но говорить он умел, речь запомнилась.

— Мне могут возразить: не все, кто молится, веруют в бога. Готов согласиться. Но я не только молюсь, а перед этой авторитетной аудиторией заявляю: я верую. Да, граждане и товарищи, я верую в разум. Не обессудьте, если я прибегну к метафоре. Когда бог впервые сошел на землю, он подарил людям жизнь и смерть. Но ада на земле он не создавал. А то, что мы видим сейчас, именно ад. Сущий ад.

Гул прошел по залу. Лидер меньшевиков выдержал эффектную паузу, пытаясь одновременно уловить реакцию зала.

— Можно по-разному относиться к политике большевиков, как угодно трактовать речь Шаумяна. Но в одном ему, разумеется, отказать нельзя: позиция у него есть. И эту позицию не скроешь вуалью. Большевики откровенно идут к самодержавию, противопоставляя себя всем другим партиям. Нас, как известно, они именуют «прихвостнями». Дескать, мы, меньшевики, да и эс-эры — слуги Скоропадского и, стало быть, контра… Разве, граждане и товарищи, вы этого не знаете?

По рядам оппозиции снова прокатился гул, раздались выкрики. Джапаридзе встал с места, звякнул колокольчик. Шаумян покачал головой, сказал довольно громко: «Не надо, Алеша. Пусть Айолло выскажется, оголится публично. Народ поймет, чего он хочет. Мы ответим потом, ответим».

Тем временем оратор, любуясь собой, продолжал:

— Так вот, уважаемые делегаты и депутаты, мне безразлично, кто послал телеграмму, предлагая на выбор — либо испытать блок с другими партиями, либо перейти к беспощадному подавлению инакомыслящих. Безразлично — подписал телеграмму Ленин или им уполномоченный Сталин. Более того, я убежден, что политика Шаумяна ничем не отличается от политики Ленина, Сталина и других. Шаумян говорит о необходимости создать объединенный фронт, а меня, представителя Российской социал-демократической рабочей партии, интересует совсем другой вопрос: можем ли мы защищаться?

Григорий Айолло картинно сошел с трибуны и вернулся на место. Исламбек видел, как исказилось в гневе лицо Джапаридзе. Он поднял руку и сказал так, что голос его легко перекрыл приветственные крики оппозиции.

— Наша армия уже вписала в историю революции одну из ее самых славных страниц.

Непримиримый дашнак Манвел Тер-Оганян, почему-то оказавшийся рядом с Исламбеком, завопил истошно:

— Народ вас никогда не поддержит! В Совнаркоме нет наших представителей.

Исламбек взял его за локоть, осторожно усадил в кресло. Шепнул в самое ухо:

— Не волнуйтесь, Тер-Оганян. Нас народ поддержит. А вот поддержат ли вас, если вы заявите это на промысле?

Тер-Оганян онемел.

— Вот так, дорогой Тер-Оганян. Спокойно сидите и слушайте, что говорят умные и серьезные люди.

В соседнем ряду поднялся другой меньшевик, Лев Уманский, закричал, потрясая кулаками:

— Вы хотите опереться на Германию? Нет, это не наш путь! Немцы захватили Финляндию, Литву, Польшу, все российские земли до Воронежа. Они рвутся в Баку, потому что им нужна наша нефть. Только бескорыстные мировые державы — Англия и Америка — способны преградить захватчикам путь в Закавказье…

Голос его потонул в криках и громе аплодисментов справа. И сразу стало тихо — к трибуне вышел Шаумян.

— Не могу понять, товарищи, чего добиваются Айолло и Уманский? Серьезные дела должны решаться серьезно. Позволю себе напомнить, что Бакинская Коммуна — один из институтов диктатуры пролетариата, что она возникла в результате Октябрьской революции… Нас обвиняют в том, что большевики стремятся к самодержавию. Разве это серьезно? В Совнаркоме есть большевики и левые дашнаки, меньшевики и левые эсеры. Это же ясно каждому. Если же говорить о репрессиях, то зачем далеко ходить за примерами? Депутат Совдепа, член Центрокаспия товарищ Ермаков собирался арестовать Шаумяна и свергнуть власть Советов. И что же? Его освободили, дав возможность разобраться в своих заблуждениях. Позвольте вас спросить, господин Айолло, разве это самодержавие?

Он помолчал.

— Один умный философ заметил, что до десяти лет человек тянется к сладостям, в тридцать — стремится к удовольствиям, в сорок — главным становится честолюбие… В каком же возрасте, спрашивается, наступает пора мудрости? Вы меня извините, господа Айолло и Уманский, но, кажется, только Наполеон позволил себе сказать, что ему плевать на миллион жизней. Неужто вы, господа Айолло и Уманский, вообразили себя наполеонами и готовы погубить десятки тысяч голодных обездоленных людей, которые ждут от власти Советов хлеба, работы, счастья?..

Между тем обстановка накалялась. Через Астрахань Шаумяну передали телеграмму Ленина. Ленин предупреждал, что действия дашнаков, направленные против решений Пятого съезда Советов и советского правительства, будут рассматриваться как измена.

Прибывший из России на помощь коммуне Григорий Петров, осмотрев линию фронта, с горечью сказал Шаумяну: «Не понимаю, что там происходит: это война или игра в поддавки?».

Измена была всюду. Кольцо вокруг города сжималось, и крысы спешили сбежать с корабля. Адрес они хорошо знали… Резолюция чрезвычайной сессии Баксовдепа о приглашении англичан, принятая голосами оппозиции, ясно показала подлинное лицо социал-предателей.

Тридцатого июля турецкие войска вплотную подошли к Баку. Над городом нависла смертельная опасность. Командовавший войсками Аветисов, который всегда кичился своей отвагой, предложил Шаумяну выкинуть белый флаг и сдаться на милость победителей.

* * *

Генерал Багратуни молча ходил по кабинету, делая вид, что не замечает нетерпения окружающих. От него ждали совета. А что он мог предложить? Да, за его плечами опыт, биография, которой можно позавидовать. Но даже ему не приходилось бывать в такой ситуации.

Петроград семнадцатого года. Бесконечные собрания, митинги, речи. Его назначают адъютантом Александра Федоровича Керенского. С красным бантом на щегольском мундире он сопровождает в машине самого председателя и верховного главнокомандующего по Невскому. Нарядному, яркому, звенящему от приветственных криков и меди оркестров.