Алиби не будет

— Я понимаю, он раздражен, устал от неудач. Но кому, собственно, сейчас легко? Большевики оторвали нас от родных гнезд, натравили армян на мусульман… Ужас! — Он истерически вскинул руки. — Я плохо разбираюсь в политике и не член партии. Что нам, беспартийным, нужно? Покой. Порядок. Уважение к законам предков. А тут упреки, угрозы… Да кто нам может угрожать, когда за нами великая Турция! Непоколебимая Германия! Не так ли, эфенди Ферик?

Генерал, заложив руки за спину, отошел от окна. Его твердо сжатые губы тронула едва заметная улыбка.

— Мы, турки, лишь исполняем свой долг. Свой долг единоверцев, Ризабек. Думаю, не следует так переживать из-за не совсем обдуманного заявления Расул-заде.

— Чего вы хотите, господин Ризабек? — вмешался хан Хойский. — Вы так откровенно радуетесь роспуску национального совета. Неужели только потому, что его возглавлял Расул-заде?

Ризабек изобразил удивление.

— О, вы меня неправильно поняли. Мудрость Мамед Эмина…

Фатали-хан замедлил шаг, и оказавшись за спиной генерала, спросил в упор:

— Вы хотели бы вернуться в Баку?

— Разумеется. И не сомневаюсь…

— В таком случае, — холодно, свистящим шепотом оборвал Фатали-хан, — я не советовал бы вам так (это «так» прозвучало почти угрожающе) склонять имя лидера партии, в которой я имею честь состоять, гос-по-дин Селимбеков.

Генерал сделал вид, что не слышал этого напряженного диалога.

— Господа, эфендиляр. Мне кажется, перерыв затянулся. Не угодно ли вам, господин Хойский, продолжить заседание. Огласить имена членов нового правительства?

Хойский побледнел. Он всегда бледнел в минуты напряжения или растерянности.

— Мне? Но я… Я не имею полномочий премьера.

Нури-паша чуть склонил голову, увенчанную феской.

— Да, но скоро вы их получите. Надеюсь, вы не возражаете против наших рекомендаций?

— Понятно, генерал.

Фатали-хан щелкнул каблуками. Деловито зазвонил колокольчик, возвещая конец перерыва.

Провожали Мамед Эмина лишь несколько близких друзей. Но и те ушли, не дожидаясь отхода поезда. Чтоб не видеть эту быстро таявшую группу, Мамед Эмин задернул занавеску, выбрал место в затененном углу. Даже для них он не представляет интереса. Что-то ироде мертвого льва, который все-таки лучше живой собаки… Сегодня вечером они будут голосовать за новое правительство Хойского.

Что ж, он не обманывался насчет коллег по партии. Ограниченные, косные, они нередко острили за спиной по поводу его, Мамед Эмина, интеллигентности: «Наш просвещенный председатель…» Неужели им ближе чванливый Исмаилхан Зиатханов — мастер убийств и насилий, в промежутках между кровавыми расправами ревностно творивший намаз?

Если бы большевик Ленин не был блестящим философом и экономистом, вряд ли ему удалось бы повести за собой интеллигентных соратников, многомиллионный народ России. Распустить национальный совет, не посоветовавшись с Мамед Эмином, его создателем! Стадо, оставшееся без пастуха. Безмозглые авантюристы, ослепленные алой феской Нури-паши. И все во имя «народа». Несчастный, сбитый с толку, продаваемый и предаваемый народ… Ох, как прав Нариманбек. Как он прав. Но обратной дороги нет.

Мамед Эмин вздохнул. Аббас Кули осторожно дотронулся до его руки.

— Может быть, лучше лечь? Вам нехорошо?

Расул-заде ничего не ответил. Светлые глаза упорно смотрели на спутника. От этого напряженного, немигающего взгляда Аббас Кули стало не по себе. Он с усилием отвел взгляд, повернулся к окну.

Больше часа в одном купе, а он молчит. Будто случайные попутчики, с обидой думал он, с завистью прислушиваясь к оживленному говору за стенкой. Всегда так. Не поймешь, слышит он тебя или думает о своем. А ведь сколько лет вместе! Все думают, что он, секретарь партии, знает своего председателя вдоль и поперек. «Да, конечно», — подтверждал он. Но это неправда. За годы работы Аббас Кули убедился, что председатель доверяет ему, даже по-своему дорожит. Насколько он, вообще, может кем-либо дорожить… Однако он ничего не может предугадать, проникнуть сквозь неизменную маску сдержанной деловитости.

Почему он молчит второй час? Вспоминает свое выступление? Думает о том, что ждет их в Баку? Жалеет, что затеял этот никому не нужный отчет в провале, последствия которого и так очевидны? Чего собственно добивался он этой встречей в Гяндже? Скорее всего опасался, что его сочтут трусом, ушедшим от ответственности. А они — все эти Хойские, Рафибековы, Хасмамедовы — с нетерпением ждали, когда он кончит, речь его была для них, как затянувшаяся молитва над покойником. Кажется, заснул…

— Вы не помните, милейший, — негромко спросил Мамед Эмин, — кто из русских писателей сказал, что воровство — это честолюбие, призвание, фантазия, изобретательность? И вдохновение?

Кязим-заде качнулся вперед, с усилием стряхивая дремотное бездумье. «Не спит. Слава аллаху, заговорил. Вопрос, как всегда, неожиданный. Причем тут воровство?»

— Нет. Не помню.

Мамед Эмин продолжал, не поднимая темных, чуть подрагивающих век.

— Ничего подобного я в них не обнаружил. В тех, кто остался в Гяндже. Мелочь. Все на поверхности. Своя шкура. Свой живот. Свой карман. А я всегда считал, что партия сильна идеями, идеалами, высокой целью…

Зачем он говорит эти красивые слова? Идеи — это хорошо. Но к идеям и к высокой цели нужны миллионы, которых у него нет и никогда не было. Маленький одноэтажный домишко в Баку. Ничего, кроме светлой головы не унаследовал от предков…

— Да-да… У вас хорошо прозвучало, — сказал он вслух, — что Азербайджан — новорожденное политическое дитя, что его еще нужно довести до совершеннолетия. Точно и образно.

Бронзовое лицо Мамед Эмина оживилось.

— Им этого не понять. Но я всегда верен себе, Аббас Кули. Да, у меня нет счета в банке. И розовых плантаций нет. Но ни за какие миллионы я не пойду на народ со штыками. Это мой народ.

«Не хватало, чтобы он читал мысли», — Аббас Кули отвел взгляд в сторону.

— Никогда не пойду. Когда-нибудь, когда нас не будет и сегодняшний день станет историей, нас будут судить совсем другие люди. Так вот Мамеда Эмина Расул-заде в этом никто не обвинит. В ошибках — да. А в этом…

И вдруг Аббас Кули почувствовал жалость. Да, жалость к этому седому, страдающему бессонницей человеку. Только сейчас он понял, какая боль скрыта за внешней невозмутимостью, как пристрастно и жестко судит он каждый свой шаг по пути к поражению…