Алиби не будет

— Алиби не будет. Ни теперь, ни через десять, ни через пятьдесят лет, Ермаков. К тому времени у советского государства будет своя история. Героическая история. За нее сегодня мы платим кровью, и она будет, Ермаков. Я в это верю, слышите? В этой истории останутся и следы вашего… алиби, как отпечатки пальцев фальшивомонетчика. Когда вы там, на своей конспиративной квартире в Теремке, подсчитывали свои силы, оружие, патроны, вы не учли главного — этой нашей веры. Шаумяна, Азизбекова, Фиолетова, моей. Алиби не будет, Ермаков. Ни у вас, ни у ваших сообщников — таких, как монархист Дегтяревский. Да, он тоже арестован.

Александр Андреевич опустил голову и пролепетал невнятно:

— Я готов ответить. Если вас интересует…

Алеша посмотрел на часы, небрежно толкнул к Ермакову стопку его жалоб.

— Не интересует. — Кинул Карабаглы: — Допросите еще раз Светлану Ермакову-Докучаеву. Если понадобится — организуйте очную ставку. Мне с господином Ермаковым говорить не о чем.

Услышав за спиной шаги конвоира, Ермаков тяжело поднялся и, ловя ртом воздух, протянулся к графину с водой. Исламбек молча подвинул ему хрустальный стакан с отбитым краем. И Ермаков увидел вдруг холеную руку Джунковского, такой же вот стакан с шампанским, поднесенный к губам жены, ясно увидел ее вскинутое дразнящее лицо… Боже, какая низость!

Как только арестованного увели, Исламбек поспешил за Джапаридзе. Нашел его у подъезда. Джапаридзе ждал машину, рассматривая свою мокрую от дождя ладонь.

— Извините, — сказал Исламбек торопливо.

— Что еще случилось? — Джапаридзе с видимым сожалением отряхнул руку.

— Понимаете… Я, конечно, не имею права отказываться. Но лучше, если второй допрос Ермаковой проведет Бехбуд Шахтахтинский. Я не могу видеть слез. Он ведь профессиональный следователь, товарищ Джапаридзе. Опыта у меня нет. И опять начнутся женские штучки. Я час бился, пока она назвала Теремок, а дальше…

Джапаридзе сочувственно покивал головой.

— Рад бы, Исламбек, но у Бехбуда дел по горло. Еще мартовская история. Что касается твоих способностей, то, пожалуйста, не скромничай. Думаешь, Теремок мало значит? Ты еще сам не знаешь, что можешь. Надо учиться, ты — чекист. Раскручивай клубок до конца, а насчет женских штучек… Что ж, держи ухо востро. Дама она весьма приятная. И отличная актриса.

— Понятно, товарищ нарком.

— Давай, Ислам. Защищай революцию.

Джапаридзе уехал. Когда Исламбек вернулся, в кабинете уже ждала Ермакова. В этой поблекшей, с блуждающими глазами женщине трудно было узнать Светлану. Не ожидая приглашения, она села на стул и упрямо смотрела мимо Исламбека.

— Может быть, вы, наконец, объясните, — она трагически вскинула брови, — чем я так прогневала Советскую власть? Неужели дошло до того, что начали арестовывать женщин? И зачем тут конвоир с оружием? Это угроза?

Карабаглы взглянул на Аслана. Аслан поклонился и вышел. Исламбек долго молчал.

— Я должен еще раз допросить вас, — сказал он просто. — Но из уважения к вам, женщине, я нарушу правила. Если угодно, задайте вопросы вы. Я постараюсь на них ответить.

Такого оборота Светлана не ожидала. Она приготовилась к крикам, оскорблениям, унизительным намекам. Что это: ловушка?

— Я жду, Светлана Тихоновна, — спокойно произнес он. — Не будем терять времени.

— У меня нет вопросов. Пожалуйста, делайте свое дело. Ведь за муки, которые вы причиняете мне, вас ждет награда.

Исламбек нахмурился. Начинаются штучки.

— Зря вы играете в слова. Ваши муки никому не нужны. Наше дело — оградить республику от ножей, нацеленных ей в спину.

— Но при чем здесь я? Я женщина и совсем не политик. И уж тем более не «контра», как у вас выражаются. За что же меня арестовали, за что?

Исламбек долго искал короткий и точный ответ на этот прямой вопрос, но так и не нашел.

— За контрреволюционную деятельность.

— Я? — Она вскочила со стула.

— Не надо сцен, Ермакова. На меня это не действует. Я знал вашего отца, капитана первого ранга. Он часто бывал у нас дома и восторженно рассказывал о веселой и шаловливой девочке. — Светлана закрыла лицо руками. — Это было совсем недавно. Он вас очень любил, ваш отец. Называл умницей. И очень переживал, что вы в восемнадцать лет вышли замуж за капитана третьего ранга Ермакова. Если я не ошибаюсь, капитану тогда уже было лет сорок.

— Вы… вы… — забормотала она. — Это вас не касается.

— Пожалуй. Но мне было по-человечески интересно, кем стала умная и счастливая девочка? Наверно, вам были неприятны встречи со мной. Вы всегда старались уйти. Почему? Я видел, как смотрят на вас мужчины. В общем, не совсем деликатно. А вам это, видимо, нравилось, и скрываться от них вы не торопились.

Я думал… Неужто я внушаю вам страх только потому, что я «красный», как называют нас. Но ведь и ваш муж депутат Баксовдепа? — Исламбек почувствовал, что уходит в сторону от чего-то важного. — В общем, боялись вы меня потому, что совесть была у вас не чиста, Светлана Тихоновна. Мне, правда, было обидно, что вы путаетесь с авантюристами типа Джунковского… А сейчас пытаетесь играть слабую, беззащитную женщину.

— У вас нет оснований так думать обо мне. Вы не имеете права. Я… — она не договорила.

Исламбек следил, как ее тонкие нервные пальцы мнут кружевной платок.

— Знаете, Светлана Тихоновна, мне очень не хотелось бы ошибиться с вами. Я честно стараюсь понять, кто вы, к чему стремитесь. Дело совсем не в том, что вы — дворянка. Я тоже сын бека. Ради чего вы играете с огнем? Мы разрушили вашу семью?

— Нет.

— Вас выселили из квартиры?

— Н-нет.

— Вас лишили возможности работать, отняли кольца, конфисковали эти дорогие ваши меха?

— Нет. К чему вы это…

— Чем же вас обидела Советская власть? Посягнула на ваше достоинство? Преследовала мужа?

— Н-нет. — Ермакова встала.

— Сидите. Мне, собственно, все и так известно. Известно, с кем вы встречались в Мулен Руж, почему подсунули снотворное нашему сотруднику, как очутились в Теремке и о чем беседовали с господином Джунковским… Все это теперь неважно. Но неужто вы и вправду думали, что так легко арестовать товарища Шаумяна и совершить переворот? Ладно…

Он снял трубку.

— Пришлите конвой.

Ермакова вскинула брови.

— Это что? Вы не хотите меня допрашивать?

— Не хочу. Я вам не верю.

— Вы не имеете права! Я скажу, все скажу. Вы слышите? — Она всхлипнула.