Алиби не будет

Кусок неба наливался красным, заполняя камеру сумеречным, холодноватым светом. Исламбек осторожно, сантиметр за сантиметром вытягивал ноги. Расслабиться, дышать ритмично, совсем расслабиться… Этому учил его Аслан в короткие часы ночных привалов. Так, кажется, восстанавливают силы японцы. И еще надо внушить себе, что ты здоров, бодр, силен.

Он горько усмехнулся. Здоров… бодр… Чтобы труднее было переносить ночные пытки? Все-таки он постепенно вытянулся, заставил себя дышать ровно, глубоко, не думать о том, что его ждет.

Вспоминалось все подряд. Темная, пропахшая дымом комната в доме бабки, где он отлеживался после смерти Багиры. Длинные бессонные ночи в далекой деревушке. Так же светлело на рассвете узкое оконце. Зарождающийся день раздражал его. «Занавесь окно, не хочу видеть свет», — требовал он. «Что ты, что ты! — Назлы испуганно махала руками. — Не гневай аллаха. Свет — первое и последнее, что видит человек в жизни». Как-то ранним утром бабушка вцепилась в его руку слабыми, сухонькими пальцами, почти насильно вытащила на крыльцо. Он зажмурился от сияющей голубизны снега. Потом увидел влажные прогалины в саду, набухшие почки старой яблони, сизые столбы дыма над плоскими крышами… Что-то дрогнуло в нем, забилось сердце, перехватило дыхание от этой колдовской красоты. Строгая, прямая, отбросив сползшую на плечи шаль, стояла бабка Назлы. Прищурила добрые подслеповатые глаза, сказала тихо: «Да буду я твоей жертвой. Пусть горе отпустит тебя, пусть согреется душа твоя».

— Ты что, плачешь? — спросил Исламбек шепотом, будто кто-то мог услышать их на этой безлюдной деревенской окраине.

— За тебя слезы, — кивнула она сердито. — Потому что родила тебя моя дочь, стало быть, кровь у нас одна. И горе твое кусает мое сердце.

Она давно ушла в дом. А он все стоял, прислушиваясь к тому, что уже совершилось в нем под звон весенней капели, робко и жадно пробивалось навстречу зарождающемуся дню.

— Воды бы попить, глотнуть, лизнуть…

Как просто все было тогда. Надо найти убийцу Багиры, отомстить — и справедливость восторжествует в этом жестоком и путаном мире. Скверных людей надо просто убивать. Сколько их? Пять, ну, десять мерзавцев. Однажды он сказал это Джапаридзе. Алеша рассмеялся. «Платформа эсеров. Примитивный терроризм, ограниченность».

Много позднее он начал что-то понимать. Месть не поможет, нужно переделать мир. И переделать его можно, только сломив прежнюю систему и создав новое общество — с новыми отношениями, новыми законами, новой жизнью. Народ… Конечно, он знал это слово. Но для него оно было смутным и расплывчатым, как нечто существующее отдельно от семьи Карабаглы и тех семей, что имели право на хлеб, выращенный этим народом, на нефть, им добытую, кто имел право посылать на войну, на смерть все тот же темный, нищий, покорный народ.

Это у него тоже от Алеши — постоянные мысли о народе, его судьбе, силе и мудрости.

Народ… Аслан, для которого не было большей радости, чем театр, и который ушел из театра — воевать и бороться за революцию… Вихрастый Генка, мечтавший когда-нибудь досыта наесться хлебом с маслом. Белым-белым хлебом… Бабушка Назлы, отдавшая сало последнего барана, чтобы умаслить жизнь своего ненаглядного внука.

Но ведь те, кто на чрезвычайной сессии голосовали за приглашение англичан, тоже народ… Обманутый народ, объяснял Шаумян, народ, отравленный ядом шовинизма. Ладно. А защита города?

Он видел отряд Петрова в бою. Они, матросы с бронепоезда Республика», не бакинцы, но город они закрывали своей грудью. А дашнаки отступили, бросили позиции. Дали туркам возможность обойти отряд. Вырезать матросов, сестер милосердия…

Это тоже народ? До последней минуты Степан Георгиевич верил, что они поймут. Почему-то он особенно верил в Ростома Зоряна — лидера партии «Дашнакцутюн». «Во многом он заблуждался, но есть в нем что-то от настоящего революционера».

Пить… Глоток воды. Пить…

Он очень хорошо помнит последний разговор. 31 июля Степан Георгиевич пригласил к себе Ростома Зоряна и Абрама Гюльдаханяна. Шаумян говорил с ними сам. Остальные — Мешади Азизбеков, Тер-Габриэлян, он — сидели в стороне.

— Что вы делаете? Собираетесь сдать город туркам, повторить март? Вспомните трупы на улицах…

В тот час ни Шаумян и никто другой не мог представить, что будет, когда турки возьмут город.

Гюльдаханян (он еще долго проживет, как попугай повторяя свою программу) ответил нагло:

— Передайте нам власть, мы разберемся.

— Они все еще рассчитывают на англичан, — не выдержал Азизбеков. — Поймите! Если бы у англичан были силы, они как-нибудь обошлись бы без вашего приглашения. Но у них нет войск. И не станут англичане класть головы за вас, Гюльдаханян.

— Это будет видно.

Степан Георгиевич задумался.

— Вы убеждены, что справитесь? Не придется потом каяться?

Исламбек подумал, что Шаумян слишком деликатен с этим негодяем. Он встал и сказал решительно:

— Товарищ Шаумян, у этого предателя все написано на лбу. — Рука сама потянулась к кобуре.

— Оставьте, Исламбек, — сказал Степан Георгиевич печально. — Все проще и хуже. Гюльдаханян никудышный политик. Он жаждет власти. Хорошо, он ее получит. Но если вы, Гюльдаханян и Зорян, не защитите город, честные люди этого вам никогда не простят.

Да, народ — это люди. Честные, смелые, преданные. И мелочные, корыстные, властолюбивые, слабые. Они тоже народ, Степан Георгиевич прав.

Воды… Когда же конец… Он лизнул холодный шершавый камень и застонал от нестерпимой боли.

Бичерахов… Английская свинья. Все-таки предал. Джапаридзе не ошибся: Бичерахов всегда был врагом. Нет, нельзя было ему верить. Но разве кто-нибудь верил? Просто не было выхода.

В чем же тогда ошибка? Или причина поражения только в неравенстве сил? И снова, путая время, в сознании закружились события, люди, встречи.

…Последний день коммуны. Последний ее оплот — Петровская площадь. «Кабинеты» комиссаров здесь — прямо на булыжнике, шпалах и рельсах, на лафетах пушек и ящиках. Бакинский комитет партии — списки у членов Бюро. Решается вопрос о судьбе города. Шаумян, Азизбеков, Джапаридзе, Тер-Габриэлян, Фиолетов, Корганов, Петров… Что делать дальше? Защищать город от турок нечем, от англичан — нечем. Гайк Тер-Каджарянц и Сако Саакян сумели уговорить экипажи «Ардагана», «Карса», «Президента Крюгера». Корабли ушли в Энзели встречать спасителей. Радиостанция в руках предателей. Связь с Советской Россией, с внешним миром прервана. Что делать?