Алиби не будет

Жена… Теплые отсветы на плече. Горячие, чуть припухшие губы на его губах. Слабые, доверчивые руки. Недошитый чепчик, брошенный на подоконнике… Пронзительно, до боли, он вспомнил тот, заваленный камнями холмик на старом мусульманском кладбище и понял, что юность ушла. Совсем.

Все вдруг стало другим. Он почти ненавидел эту ликующую зелень, буйное цветение яблонь, прохладный ветер, шевелящий цветы на могиле.

Рука напряглась, плечо мальчика осело под тяжестью. В стороне заржала лошадь. Исламбек натянул фуражку, твердо ступая, отошел от могилы. Дети и Ширвани шли рядом.

Лиза снова заплакала. Исламбек поморщился, крикнул Мешади Алескеру:

— Забери детей. — Вскочил в седло.

Третьи сутки на улицах Баку лилась кровь. Мусаватисты сопротивлялись отчаянно, стремясь продержаться до подхода подкреплений. Но силы защитников революции с каждым часом росли. Добровольцы под командованием Анастаса Микояна и Мамеда Мамедъярова, партизаны Татевоса Амирова штурмовали Крепость с разных сторон. Каждая щель в стенах старых домов, казалось, была начинена порохом. Гремели выстрелы, взрывались гранаты, падали люди… С удивленным, еще не осознавшим небытие лицом. Высоко над ними висело пронзительное голубое небо. Оно переворачивалось и превращалось в ночь… Не всегда удавалось похоронить убитых. Из узеньких душных тупиков тянуло трупным запахом.

Когда отряд Исламбека соединился с партизанской группой Татевоса Амирова, бой был в самом разгаре.

— Трудно? — Исламбек кивнул на здание Исмаилие.

— Не спрашивай. Засели гады за толстенными стенами, не подступишься. Десятка три бойцов потеряли. А сколько раненых… Продолжать штурм без артиллерии бесполезно. Послал связного в штаб к Корганову. Но, видимо, не добрался. А у меня тут мысль появилась. — Татевос снял шапку, вытер мокрую голову грязным носовым платком.

— Какая?

— Риск большой. Видишь там во дворе жестяные банки?

— Ну?

— Их там штук тридцать. В каждой — фунтов по пять керосину. У керосинщика забрал. Хочу поджечь Исмаилие. И редакцию их газеты. Когда начнется паника, мы подберемся.

Исламбек думал недолго.

— Давай. Я поддержу тебя.

Татевос взволновался.

— Думаешь, это просто? Надо быстро, очень быстро все… Чтобы опомниться не успели. Оборона у них крепкая.

Исламбек внимательно оглядел массивное здание.

— Давай так. Мои ребята проскочат на полном скаку. А ты обеспечь, чтоб ни один гад не высунулся.

На крышах установили два станковых пулемета с запасными лентами. Тридцать конников с керосиновыми банками ждали, приготовившись к броску.

Амиров скомандовал. Одновременно заговорили пулеметы, дружно закашляли винтовки. Кавалеристы вырвались из-за укрытия. Атака застала мятежников врасплох. Всадники облили стены керосином и без потерь вернулись обратно. Отступая последними, Исламбек и Татевос швырнули гранаты. Остальное сделал ветер. Пламя быстро перекинулось на соседний дом, языки огня ползли по стенам, черный дым поднялся в небо.

В Исмаилие началась паника. Мятежники метались, бежали в переулки, карабкались на крепостную степу. Но мало кому удалось уйти — партизаны стреляли метко.

Тем временем со стороны моря началась не менее яростная атака. Команды «Ардагана» и «Красноводска», узнав, что озлобленные поражением националисты грабят и убивают население Крепости, открыли артиллерийский огонь. Снаряды попали в Девичью башню, в дом Исабека Гаджинского. Взрывы сотрясали древние стены Джумамечети и Ханского дворца. Паника из горящего здания Исмаилие перекинулась на Крепость. Пожар разрастался. Балконы рушились, загромождая и без того тесные тупики.

И в нагорной части города Азизбеков отбил несколько улиц. Здесь не столько стреляли, сколько бились в рукопашную.

Довершая разгром, два аэроплана из школы морской авиации сыпали гранаты на позиции мятежников. На многих домах выкинули белые флаги…

Али Марданбек и Мамед Эмин, предвидя трагический финал, успели переулками проскочить на Персидскую. От уверенности лидера мусульманского нацсовета не осталось следа. Он напоминал затравленного зверя. Теймурбек разобрался в обстановке еще раньше. С группой бандитов он прорвался к Волчьим воротам и бежал в селение Коби.

* * *

Шаумян и Джапаридзе приехали в Комитет революционной обороны к вечеру. Нариманов и Корганов ждали их — оба темные от усталости и напряжения.

Раздался звонок. Корганов взял трубку.

— Слушаю. Да-да, комиссар Корганов. — Он прикрыл трубку рукой и шепнул: — Генерал Талышханов. — Говорите медленнее, генерал. Орудия? Да, конечно. А как вы думали? На войне, как на войне, генерал. Нет. Будем биться до конца. — Корганов положил трубку. — Ну вот. Генерал просит о перемирии. Считаю неприемлемым.

— Правильно считаете, — ответил Джапаридзе.

— Пусть решает КРО. — Шаумян сел, устало прикрыл глаза. — Соберите всех.

Корганов кивнул. Спустя полчаса все члены КРО были на месте. Корганов передал разговор с генералом Талышхановым. Генерал напоминает, что орудийный огонь ведет к разрушению исторических памятников — Исмаилие и Крепости.

— Этого делать не следовало бы. — Нариманов нервно протер очки. — Национальное богатство надо беречь.

Сако Саакян протестующе замахал руками.

— Никаких переговоров. Час тому назад трое наших парламентеров с белым флагом пошли к тагиевской. Мы хотели по-хорошему. Эти гады открыли огонь, все трое убиты. Я, как лидер партии социал-революционеров, протестую. Я за категорический ультиматум. Безоговорочная капитуляция или уничтожение.

Приподняв плечи, он навис над сидящим Шаумяном. Джапаридзе подошел и, полуобняв, оттащил от стола.

— Что это ты, Сако, завелся, как на митинге? Давай спокойнее. Твое предложение правильно. Ты знаешь, я далеко не всегда с тобой согласен, но сейчас ты абсолютно прав. Жестче надо с ними. Или — или.

Вошел расстроенный Яков Зевин.

— Печальные вести. На Телефонной только что убиты жена и дочь присяжного поверенного Леонтовича. Огонь открыли армянские пикетчики. Вопиющее безобразие! Леонтович — честнейший адвокат. Многим профессиональным революционерам оказал неоценимые услуги. А мы вместо благодарности… Что ж, товарищ Сако, стрельба в беззащитных женщин — такова помощь ваших солдат революции?

Густые брови Саакяна поползли вверх. Он вспыхнул, но сдержался.