Алиби не будет

— Аллах свидетель, господин, я не виновата. — Она плакала навзрыд. — Мне… стыдно вам рассказывать. Муртузбек привез меня на дачу и сказал, что дома он все выдумал, не хотел мать расстраивать. На рассвете отца должны расстрелять за воровство. Он мог бы его выкупить, но для этого нужны большие деньги. Муртузбек сказал, что даст деньги, если я… я…

Дальше можно было не слушать. Остальное он видел сам.

Он толкнул гнедого в галоп. Луна обливала серебром прибрежный песок и черную шевелящуюся громаду моря.

Худая заплаканная женщина открыла дверь ветхого, вросшего в землю домика. Увидев свою дочь с незнакомым мужчиной, она рванула с головы платок и горестно запричитала. Девушка бросилась к ногам матери, косы ее тяжело упали на песок.

— Ана

[5]

[Мать (азерб.).]

, ай ана! Этого господина послал сам аллах. Он спас меня от бесчестия и позора…

Незнакомец спрыгнул с коня, поднял девушку и, глядя ей прямо в глаза, сказал мягко:

— Меня ты не видела, ясно? Ты прибежала сама. Прощай.

Он вскочил на коня.

— Да принесет тебе аллах счастье, добрый человек, — испуганно прошептала мать.

Глава VI.

Доктор Нариманов

Ширвани возвратился домой в отличном настроении. Насвистывая модный чарльстон, он оглядел гостиную — никого. Странно… Окликнул:

— Э-эй, господин командующий! Ваше превосходительство! Имеется потрясающий сюрприз!

Не дождавшись ответа, Алигейдарбек хитро прищурил глаза.

— Молчите? Но меня не проведешь. Али Гулу доложил, что вы дома.

Он распахнул одну дверь, другую… В столовой и в гостиной никого не было. Стараясь не шуметь, Ширвани вошел в спальню. Исламбек лежал поперек кровати, раскинув руки. Сон сморил его сразу, даже сапоги не успел снять.

— Ба! На улице полдень, а бородач спит сном праведника. Господин прапорщик, слышите? Господин прапорщик! Вы проспите все новости… Подъем, как говорят военные!

Исламбек шевельнулся, приоткрыл глаза, затянутые пеленой сна. Ширвани шлепнул его пониже спины свернутой в трубку газетой.

— Подъем, друг! Послушай только!

Исламбек поднялся; отгоняя сон, сделал несколько резких движений.

— Доброе утро, Алигейдарбек. Рад видеть вас с утра в столь блаженном состоянии.

— Не думайте, мой друг, я не пьян. И, не в пример вам, утро от дня отличаю. К тому же, приехал я не с пустыми руками.

Исламбек сладко потянулся.

— Грешен. Немного подгулял. Но, кажется, и вы не терялись. Уехали и целую неделю ни слуха, ни духа. Я уже собирался розыск объявлять.

— Милейший друг, вы мне зубы не заговаривайте. Взгляните сюда! — Ширвани протянул ему листок лощеной бумаги с незнакомым изображением. Что это?

— Деньги! Деньги! Берите ножницы, режьте вкривь и вкось. Взамен николаевских появились новые: «керенки». По двадцать и сорок рубликов. Керенский не мелочится. У меня с собой было несколько золотых, и я решил разменять их в купеческом банке на Магазинной. Ну, а затем следовало проверить курс этих банкнот, так сказать. И я…

— Понятно. Начали с… Бахуса!

Клянусь аллахом, вы ясновидец и пойдете далеко.

— Между прочим, Алигейдарбек, в священном писании мусульманам пить вино запрещено. Который час?

— Двенадцать. Нельзя ли полюбопытствовать, как у вас дела?

— Вы о чем, друг мой?

— Да просто так спрашиваю. — Алигейдарбек сел в кресло. — Я немного задержался в деревне. Мой старик прихворнул. Теперь, благодаря аллаху и доктору, все хорошо. Ребята бегают, резвятся…

— Рад, что вы вернулись. Только вот умоюсь и поговорим.

Дружба их началась в тот вечер, когда они до рассвета колесили по улицам. Странно, но они удивительным образом дополняли друг друга: поэт Ширвани и бывший прапорщик Карабаглы. Ширвани почти бросил пить, стал снова писать. О его новых стихах спорили. Сквозь привычно легкую ткань стиха просвечивали серьезные раздумья о человеке, ощущение перемен, вера в будущее.

— Готов слушать вас, мой покровитель. — Исламбек взъерошил мокрые волосы.

— Сами будете читать или прикажете мне? Исламбек махнул рукой.

— В этой газетке правда и не ночует.

— Отчего же? Здесь есть статья Григория Айолло — лидера Российской социал-демократической рабочей партии в Баку.

— Говорите проще — меньшевика. Что же он вещает?

— Статья большая, но главное я подчеркнул. Должен сказать, что у этого автора оригинальный склад ума. Он, например, за то, чтобы продолжать войну с турками до победного конца. Сообщает, что с начала войны в Кавказскую армию, состоящую из 100 батальонов и 117 сотен кавалерии, призвано 170 тысяч человек и что вновь назначенный командующий фронтом генерал Юденич приведет русскую армию к победе.

— Разумеется, — заметил Исламбек. — Царь уже привел. Теперь приведут эсеры и меньшевики вместе с Юденичем. Пошли они все к… Есть у вас что-нибудь поинтересней?

— Есть, друг мой! Специально для вас. Слушайте. Из рубрики происшествий: «…Бакинским управлением градоначальника получены сведения о том, что вчера, после девяти часов вечера, на загородной даче неизвестный выстрелом из револьвера прервал ценную для общества жизнь Муртузбека Джалилбековича Кязымлы. Убит владелец нефтепромыслов, один из почтеннейших граждан нашего города. Чтобы остаться неузнанным, преступник запер бекского конюха в конюшне. Милиция задержала жительницу селения Нардаран Хумар Алескерову и конюха Гашим-заде. Оба задержанных чистосердечно показали…»

Исламбек вскочил. Мельком взглянув на него, Ширвани продолжал: «…Как видно из показаний Хумар Алескеровой, она накануне убийства попросила почтенного нефтепромышленника принять ее в связи с арестом отца, Мешади Алескерова. В то время, когда они беседовали, в комнату ворвался убийца — интеллигентного вида человек в шляпе, в белом костюме и в маске. Он потребовал у почтенного бека крупную сумму денег. Получив отказ, грабитель выстрелил. Расследование поручено следственной комиссии окружного суда под наблюдением товарища прокурора Модестова. Все граждане, коим что-либо известно о данном происшествии, приглашаются в окружной суд…»

— Хватит, — прервал Исламбек. — Я не могу спокойно слушать эту ложь.

— Дорогой мой, — пытался успокоить его Ширвани. — Ведь произошло…

— Подождите, Алигейдарбек. Помните мой рассказ о гибели Багиры? Неужто вы, знающий цену чувствам, верите в это сообщение?

— Но позвольте…

— Нет, нет. Я, конечно, не сомневаюсь, что этот шакал убит.

— А в чем же?