Алиби не будет

Вечером дед куда-то ушел. Сказал перед уходом: сиди смирно, чужие люди рыщут по улицам, того и гляди сотворят подлость, шакалы. Бабушка уснула рано. Хумар долго ворочалась на жестком тюфячке, прислушиваясь к ночным шорохам.

Она думала о дедушке, об отце, оставшемся в городе, и, конечно, о командире, который мчал ее на коне сквозь выстрелы. В его сильных руках Хумар совсем не чувствовала страха, потому что пули отскакивали от него, а под ее щекой гулко стучало его бесстрашное сердце… Выстрелы все громче, все ближе. Хумар проснулась. Стреляли где-то рядом. Она вскочила с постели, прильнула к окну — ничего. Только холодное мерцание звезд, проглянувших сквозь гущу туч.

А стрельба все усиливалась. Грохнуло, пламя взрыва высветило убогую посуду на полках. Хумар стало страшно. Она подбежала к бабушке, прижалась к ней всем телом.

— Бисмиллах

[19]

[Господи, боже мой (азерб.).]

, — сонно бормотала спящая. — Кто это? Кто?

Откинула тяжелое одеяло, не открывая глаз, свесила с тюфяка сухонькие ноги, привычно щупая шлепанцы.

— Это я, нене

[20]

[Бабушка (азерб.).]

, Хумар. Неужели не слышишь? Проснись. Стреляют. Дед… — несвязано бормотала Хумар.

— Ай, аллах, — бабушка сразу проснулась, ощупью отыскала керосиновую лампу. Тускло засветился огонек.

— Что же это делается? — Бабушка прошлепала на веранду, спустилась во двор, где рвался с цепи Шайтан. Собака радостно взвизгнула.

На веранде застучали сапоги. Хумар сразу узнала шаги деда, его сухое покашливание. Бабка вдруг запричитала, заохала:

— Чтоб им тошно было, чтоб они сгорели в святом пламени…

Дед ввалился в комнату, держа на весу перехваченную тряпкой руку. Взглянул на спящих внуков, не обращая внимания на плач жены, ушел в конец веранды, где для него была приготовлена постель. Отдышавшись, беззлобно прикрикнул на бабку:

— Замолчи ты, старая! Что толку от воплей? Иди спать.

Дед вытащил из-под чохи и поставил в угол берданку, с помощью внучки прилег на матрац. Хумар стянула с него грязные сапоги.

— Дай-ка попить.

Он пил долго, хмуро посматривая на внучку. В жидкой клочковатой бороде блестели капли дождя, на скуле темнела свежая ссадина.

— Кто это тебя? — шептала Хумар, подкатывая одеяло под жилистые, желтые ступни старика.

— Иди и ты спать, внучка. Ночью сказки не рассказывают. Скоро петухи запоют. Иди.

— А ты не сказку, ты правду рассказывай. — По тому, как беспокойно ворочался дед, Хумар поняла: больше всего ему хочется сейчас поговорить. Она тихонько погладила забинтованную руку.

— Ладно. Слушай. Пошли мы сначала к промыслу Асадуллаева. Люди предупредили, что кто-то хочет поджечь нефть. Сначала не поверили, а потом… Застукали на месте трех негодяев. Баба Али здорово сказал.

— Кто, дедушка?

— Баба Али, «алтыбармаг», у него на одной руке шесть пальцев. Отчаянный человек. Говорит, что эти люди, ши-пи-оны.

Хумар рассмеялась.

— Ох, дедушка, надо говорить не ши-пи-оны, а шпионы.

— Ишь ты, грамотная. Как ни называй, все равно. Привели их в контору. Смотрим, один старый знакомый — бывший городовой. А двое, шайтан бы их побрал, чужие. И языка толком не знают. Не успели с ними разобраться, пришел приказ наладить оборону. Ну и началось… Ты же слышала, чего еще надо.

— Слышала, да не видела.

— Слава аллаху, что не видела. Чопур-Гафар из джеендема

[21]

[Джеендем — ад (азерб.).]

пришел со своей бандой. Человек пятьсот. Да и нас тоже немало. Поднялись все. И так встретили, что жарко стало. Мы стреляли, в нас стреляли. В меня, как видишь, попали.

— А что с рукой, дедушка?

— Э-э, чепуха. Царапнуло немного. Зато «алтыбармаг» молодец. Я сам видел, как он из нагана стрелял. Пуля оторвала Чопур-Гафару ухо. Как буйвол заревел и бросился бежать. И эти его — за ним. Мамедъяров-командир сказал, что вовсе он не Гафар, а турок. Забыл имя.

Дед еще что-то говорил, но Хумар уже слушала вполуха, ее мысли были в городе, где родители, Исламбек.

— В другое время Гафар сделал бы все, что хотел. А сейчас рабочий не тот, может за себя постоять. Если б не голод, совсем хорошо было бы… Ладно, иди спать, внучка. Посмотрим, что будет дальше.

* * *

С тяжелым чувством подъехал Исламбек к зданию Временного революционного комитета. Сколько товарищей погибло. Габиб, последний, совсем мальчишка. Веселый, пел хорошо. Девушку сватать собрался. И вот, не допел. Смерть каждого, как удар в спину. Боль, которая никогда не пройдет.

У парадного подъезда увидел ребят, патрулировавших в другом конце города. У Давида Подольского был забинтован лоб. Исламбек спешился и подошел к нему.

— Что с тобой, брат?

— Беда, командир, — Давид понуро опустил голову. — У Волчьих ворот напоролись на засаду. Не менее батальона. Едва ноги унесли. Девять бойцов оставили. Даже похоронить не могли.

Исламбек оглядел пасмурные лица бойцов.

— И нам досталось, десять человек потеряли. Ах собаки! Страшное дело религия. Но головы не вешать, держаться.

Давид Подольский тихо шепнул:

— Командир, вас ищет Саак. Велел зайти, как только появитесь.

— Что-нибудь случилось?

Подольский пожал плечами.

Тер-Габриэляна он нашел в кабинете председателя ВРК Сухарцева. Увидев его, Саак прервал разговор, быстро подошел. Говорил он каким-то непривычно мягким голосом.

— С ног сбились, ищем тебя повсюду. Где пропадал?

— Не спрашивайте, комиссар, — Исламбек тяжело опустился на стул. — Попали в засаду на Верхне-Татарской, у мельницы Даглы Мирзы. Ребят потеряли. — Он помолчал, вытащил пачку папирос, закурил. — Думаю, откуда силы у людей берутся. Сутки с коней не слезали.

Сухарцев незаметно кивнул Тер-Габриэляну.

Саак взъерошил седеющий ежик, придвинул стул поближе.

— Не знаю, дорогой, как сказать тебе… Не умею я такое говорить друзьям.

Исламбек напрягся, выпрямил плечи, не сводя с комиссара глаз.

— Что случилось? Да, не смотрите вы на меня так. Черт знает, что в голову лезет. Прямо как в почетном карауле надо мной вздыхаете.

— Исламбек, твой брат… — Саак прошелся вокруг стола, держа руки глубоко в карманах куртки.

— Что брат?

— Час назад он с шайкой бандитов совершил налет на тагиевскую, перебил стражу и освободил арестованных. В том числе и твоего Али Асадуллаева… Это не все, дорогой. Выстрелом из маузера он тяжело ранил Эмилию Викторовну.

Исламбек вскочил, вцепился в край стола. Саак никогда не видел, чтобы так белели пальцы.