Страница 128 из 260
За высокими каменными стенами жила семья Карахана — три жены и трое детей. Старшей жене не было и сорока, а морщины уже избороздили ее лицо. Она и была матерью всех детей, две младших жены — двадцати и шестнадцати лет — были еще сами похожи на детей. С ними на даче жил только старый садовник.
Прихлебывая душистый чай, Эхтембей рассказал, что его, офицера турецкой армии, прикомандировали к горскому кавалерийскому полку и прислали сюда, на помощь братьям. Что касается сураханского промысла, то не стоит беспокоиться. Скоро все встанет на свои места.
Слушая, Карахан до того растрогался, что нарушил вековой обычай: позвал жен и велел им поклониться гостю, поблагодарить его за визит.
— Ты, Тарлан, — обратился он к старшей жене, — помнишь господина и ты, Джейран, тоже. Вот Зейнаб, — он кивнул на младшую, которая не смела поднять головы при хозяине, — его не знает… Можешь открыть лицо и взглянуть на него. Он явился посланцем самого аллаха и наверно вернет в наш дом благополучие и счастье. Ну? Открой же лицо!
Чопур-Гафар успел заметить лишь испуганные, недоверчивые глаза девочки. Жены исчезли так же быстро, как появились.
Гость не стал засиживаться. Тепло попрощался с хозяином, намекнул, что умеет помнить добро, при случае отблагодарит… Через несколько дней он уже командовал отрядом в семьдесят вооруженных головорезов. Первым подвигом Чопур-Гафара был внезапный налет на беюкшорский лагерь турецких военнопленных. Перебив стражу, он увел солдат и офицеров в Мардакяны. Здесь их быстро вооружили, посадили на коней. С наступлением сумерек эскадрон конницы двинулся на Сураханы.
Налет на мирный поселок, охраняемый небольшим отрядом Красной Гвардии и милицией, был внезапным и жестоким. Чопур-Гафар мстил сураханцам за прошлое — за презрение, за обидную кличку, за все. Пылали дома, рыдали женщины и дети, гибли люди. Захватив активистов и партийцев, Чопур расстрелял их собственноручно. Вихрем носился он в отблесках пламени, взбадривая дикими криками свой эскадрон. Они «освобождали» народ от большевиков и иноверцев…
К полуночи в разных местах поселка темнели пепелища. Люди, лишенные всего, искали спасения в мечети, в храме огнепоклонников, в караван-сарае, у соседей. Но и там настигали их сабли «освободителей».
Покончив с Сураханами, Гафар двинулся на Сабунчи. Небо было беззвездным. Сыпал теплый весенний дождь, но земля оставалась сухой, она жадно впитывала влагу. Эхтембей был уверен, что завеса дождя скроет его подход к центру нефтяной промышленности. План турецкого офицера был прост: захватить Сабунчи, Балаханы, Забрат и Раманы, оторвав от Баку промысла. И затем двинуться на город.
Это было наивно. Неожиданным могло быть лишь первое нападение — на Сураханы. Уже через несколько часов штаб Красной Гвардии поднял по тревоге красногвардейцев, рабочих и ополченцев. Под руководством Мамеда Мамедъярова, Буниата Сардарова, Баба Али Алиева создавались местные отряды самообороны. Им было поручено перехватить и задержать Эхтембея.
* * *
С тех пор, как Хумар приехала в Балаханы, прошло немного дней. Но ей казалось, что прошла вечность. В городе остался человек, к которому она тянулась всем сердцем. Дед заставил ее снова надеть чадру, строго-настрого запретил высовывать нос из женской половины.
Дед по натуре был крут и мирился только с одним — с книгами. Работа на промысле научила его понимать, что книги нужны. Вечером он любил послушать, как читает внучка; пощелкивая четками, с удовольствием следил, как бегает по страницам ее маленький пальчик. Многих слов она не понимала, некоторые даже не могла прочесть. Но дед считал ее чуть ли не моллой.
Вечером дед куда-то ушел. Сказал перед уходом: сиди смирно, чужие люди рыщут по улицам, того и гляди сотворят подлость, шакалы. Бабушка уснула рано. Хумар долго ворочалась на жестком тюфячке, прислушиваясь к ночным шорохам.
Она думала о дедушке, об отце, оставшемся в городе, и, конечно, о командире, который мчал ее на коне сквозь выстрелы. В его сильных руках Хумар совсем не чувствовала страха, потому что пули отскакивали от него, а под ее щекой гулко стучало его бесстрашное сердце… Выстрелы все громче, все ближе. Хумар проснулась. Стреляли где-то рядом. Она вскочила с постели, прильнула к окну — ничего. Только холодное мерцание звезд, проглянувших сквозь гущу туч.
А стрельба все усиливалась. Грохнуло, пламя взрыва высветило убогую посуду на полках. Хумар стало страшно. Она подбежала к бабушке, прижалась к ней всем телом.
— Бисмиллах
[19]
[Господи, боже мой (азерб.).]
, — сонно бормотала спящая. — Кто это? Кто?
Откинула тяжелое одеяло, не открывая глаз, свесила с тюфяка сухонькие ноги, привычно щупая шлепанцы.
— Это я, нене
[20]
[Бабушка (азерб.).]
, Хумар. Неужели не слышишь? Проснись. Стреляют. Дед… — несвязано бормотала Хумар.
— Ай, аллах, — бабушка сразу проснулась, ощупью отыскала керосиновую лампу. Тускло засветился огонек.
— Что же это делается? — Бабушка прошлепала на веранду, спустилась во двор, где рвался с цепи Шайтан. Собака радостно взвизгнула.
На веранде застучали сапоги. Хумар сразу узнала шаги деда, его сухое покашливание. Бабка вдруг запричитала, заохала:
— Чтоб им тошно было, чтоб они сгорели в святом пламени…
Дед ввалился в комнату, держа на весу перехваченную тряпкой руку. Взглянул на спящих внуков, не обращая внимания на плач жены, ушел в конец веранды, где для него была приготовлена постель. Отдышавшись, беззлобно прикрикнул на бабку:
— Замолчи ты, старая! Что толку от воплей? Иди спать.
Дед вытащил из-под чохи и поставил в угол берданку, с помощью внучки прилег на матрац. Хумар стянула с него грязные сапоги.
— Дай-ка попить.
Он пил долго, хмуро посматривая на внучку. В жидкой клочковатой бороде блестели капли дождя, на скуле темнела свежая ссадина.
— Кто это тебя? — шептала Хумар, подкатывая одеяло под жилистые, желтые ступни старика.
— Иди и ты спать, внучка. Ночью сказки не рассказывают. Скоро петухи запоют. Иди.
— А ты не сказку, ты правду рассказывай. — По тому, как беспокойно ворочался дед, Хумар поняла: больше всего ему хочется сейчас поговорить. Она тихонько погладила забинтованную руку.
— Ладно. Слушай. Пошли мы сначала к промыслу Асадуллаева. Люди предупредили, что кто-то хочет поджечь нефть. Сначала не поверили, а потом… Застукали на месте трех негодяев. Баба Али здорово сказал.
— Кто, дедушка?