Алиби не будет

Лизабет Дюпо, что-то нашептывая таявшему от удовольствия спутнику, лениво слушала ораторов. Как только стали подниматься из-за стола, она побледнела, сжала виски и попросила ее проводить.

В самый разгар веселья в зал ворвались грозная россыпь пулеметных очередей, гул далеких взрывов. Испуганно взвизгнув, дамы бросились по углам, путаясь в длинных шлейфах. Мужчины погасили свет и осторожно выглядывали в окна. Не потерял присутствия духа, пожалуй, лишь полковник Аветисов. Он негромко распорядился, чтобы офицеры немедленно отправились в свои подразделения и ждали указаний. Гайк Тер-Каджарянц и полковник Воскресенский вернулись в гостиницу «Европа».

Лизабет Дюпо со своим именитым спутником поехала в консульство. Едва добравшись до кабинета, Лизабет позвонила.

— Доктор, вы? Мне нехорошо. Жду вас дома.

— Хорошо, деточка. Скоро буду.

Глава XIII.

Допрос

Шахтахтинский захлопнул серую папку, на которой чья-то рука размашисто вывела: «Дело «Эвелины». Прикрутив лампу, распахнул окно. В пропахшую табаком и керосиновым чадом комнату ворвался мартовский ветер. Он нес с собой запахи весны, моря, только что прошедшего дождя.

Бехбуд закрыл глаза и с наслаждением подставил лицо ветру. Он любил эту пору — время цветения первых абрикосовых деревьев, шумного птичьего гомона под карнизами, крыш, ярких базаров. Пройтись бы по бульвару, полюбоваться на женщин. Но разве уйдешь, когда на столе лежит эта невзрачная — и такая серьезная — папка…

Несмотря на молодость, многое успел Бехбуд Шахтахтинский, первый азербайджанский следователь. Состоял в «Гуммет», вел пропаганду среди рабочих, выполнял особые задания, постигая суровую науку конспирации, учился сложному следственному искусству — спокойно говорить с самыми разными людьми: откровенными, изворотливыми, наглыми…

Именно так — вызывающе нагло — вел себя поручик Али Асадуллаев. Он наотрез отказался давать показания. Не помог и приехавший Тер-Габриэлян.

Еще раз глубоко вдохнув весенний воздух, Шахтахтинский захлопнул окно и попросил доставить арестованного Асадуллаева. Избалованный сынок Шамси, не ожидая разрешения, плюхнулся на стул. Бехбуд терпеливо перебирал бумаги, ожидая пока поручику надоест изображать оскорбленную добродетель. Ну вот, кажется, надоело: подобрав ноги, он с любопытством поглядывает на бумаги.

— Итак, — Шахтахтинский отложил папку. — Мы встречаемся в третий раз. И я убеждаюсь, поручик, что вы недооцениваете своего положения. На вашем месте я бы задумался.

— Извините, господин следователь, но мне плевать на ваши советы, — поручик презрительно оттопырил нижнюю губу. — Бек, изменивший своим предкам, для меня ноль.

— Вы правы, Асадуллаев, я из семьи потомственных беков, и у меня, скажем прямо, больше оснований считать себя дворянином. А чем вы кичитесь? Тем, что вас воспитывали бонны, что могли до полудня валяться в постели, а слуги в это время чистили вам сапоги? Если желаете всерьез, давайте разберемся. Мы подняли архив бывшего градоначальника Григория Мартынова и узнали много такого, о чем вы и не подозреваете. Кто ваш отец? Он, правда, не таскал на палане тяжестей, но все свое состояние сколотил, мошенничая, плутуя в карты, приторговывая наркотиками. Вот собственно и все. Ни происхождения, ни образования, ни капиталов. Вам такая биография кажется доблестной? Правда, ваш отец не играл в патриотизм, как это делаете вы, поручик. Особого интереса вы для нас не представляете. Но вот дела, в которых вам довелось принимать участие…

— Господин Шахтахтинский, вы зря тратите красноречие. Никаких показаний я давать не буду.

— На что-то рассчитываете?

— Только на себя, господин следователь. Я арестован с поличным. Отправляйте в тюрьму, там будет видно.

— Что ж, Асадуллаев, вы правы. — Шахтахтинский поднялся, — оттуда действительно будет виднее.

Асадуллаев, обескураженный покладистостью следователя, настороженно прищурился.

Дверь открылась внезапно. Вошли Джапаридзе и Тер-Габриэлян.

— Та-ак, — Алеша с любопытством взглянул на Асадуллаева и, чуть улыбнувшись, представился: — Председатель Бакинского Совета Джапаридзе.

Арестованный вздрогнул и хотел встать. Алеша остановил его.

— Сидите. Я могу с вами говорить и так, господин Асадуллаев.

— Не возражаю, — ответил арестованный, но поднялся.

— Вот и познакомились. Чувствуется, вы человек воспитанный. Не могу понять, отчего комиссар Тер-Габриэлян и следователь Шахтахтинский вами недовольны. Садитесь, пожалуйста.

Не сводя глаз с человека, о котором так много слышал, арестованный боком присел на стул.

— Итак, вы поручик Али Шамсиевич Асадуллаев, сын почтенного гражданина, о котором так убедительно говорил нам Али Марданбек Топчибашев. Что ж, прекрасно. — Вошла Екатерина Сергеевна Долинская, помощник и секретарь Бехбуда. Открыла журнал, готовясь протоколировать. — Продолжим. Вы пытались отплыть в Ленкорань, имея приказ командующего Халилбека Талышханова. Это ясно. Известно и то, что вы очень спешили, зная, что «Александр Жандр» нанес весьма ощутимый урон мятежникам Ленкорани.

— Если вам это известно, — прервал арестованный, — что же тогда желает узнать господин Шахтахтинский?

— А он вам не объяснил? Странно. Придется мне, с вашего согласия, исправить ошибку товарища.

— Я слушаю вас.

— Скажите, пожалуйста, вы выполняли распоряжение штаба Дикой дивизии и партии Мусават?

— Не отрицаю.

— И наверно, мусульманского совета?

— Разумеется. Я мусульманин и не из тех, кто… — Он прикусил губу и умолк.

— Значит, вы должны знать их ближние цели, не так ли?

— Да, кое-что мне известно, но…

Шахтахтинский, внимательно следивший за ходом допроса, сделал два вывода. Во-первых, Асадуллаев не желал давать показания именно ему, «предателю». Во-вторых, на него явно действует личность Джапаридзе, которого вынуждены уважать даже враги.

— Та-ак. Екатерина Сергеевна, пожалуйста, подробно зафиксируйте наш разговор с господином Асадуллаевым. Полагаю, что сын Шамси не захочет портить отношений с предсовдепа. Это было бы неблагоразумно.

Поручик насторожился. Такая система допроса выводила из равновесия, мешала сосредоточиться. Джапаридзе умело и быстро подводил его к какому-то важному признанию. Странная психологическая дуэль между человеком, прошедшим через десятки допросов, и поручиком, который о жизни ничего толком не знал.