Дом на краю света

— «Увы, Вавилон» Пэта Фрэнка. Похоже, действие происходило в 1960-х и книга точно была о выживших после ядерной войны. Над первым словом названия кто-то — нетрудно догадаться кто — перьевой ручкой, с росчерком, вывел букву

R

. Над вторым словом он вывел букву

F

.

Той же ночью, убедившись, что все спят, Либби спустилась в кабинет, вложила обложку в новый конверт, облизала клейкую полоску, запечатала его и с помощью ролиевой сургучной штуковины дополнительно закрепила клапан. На следующий день, когда выдался случай, она положила новый конверт обратно в коробку с тампонами.

Небольшое исследование в интернете с её собственного компьютера показало, что Вавилон — это город в Библии, уничтоженный, обращённый в развалины и пыль.

Мысль о том, что родители работают над каким-то новым видом ядерного оружия, так встревожила Либби, что ей понадобилось несколько дней, чтобы собрать мужество и попробовать пароли.

И вот однажды ночью, когда все крепко спали, она прокралась в кабинет, достала ключ из книги о Фрэнсисе Скотте Ки, открыла картотечный шкаф, вынула ноутбук Роли и поставила его на стол.

Alas

— это восклицание, которым выражают скорбь, горе, жалость или предчувствие зла. Она замешкалась, прежде чем набрать его, наполовину боясь, что если это не пароль Роли, защитная программа решит, будто она китайский агент, и тогда ноутбук взорвётся у неё перед лицом. Не взорвался.

Открывая файлы и вчитываясь в содержимое, она сначала терялась в жаргоне, потом была просто озадачена — а затем, когда понимание начало проступать, пришла в тревогу. К тому времени, как она вышла из системы, выключила ноутбук и вернула его в картотеку, её пробрало до костей. Если бы все эти светила, вкалывающие на Рингроке, разрабатывали всего лишь новый тип ядерного оружия, она, возможно, вернулась бы в постель и уснула. Как бы не так.

Та ночь откровения была одиннадцать месяцев назад, и ещё долго Либби жила с тревогой, которую приходилось скрывать, терпя кошмары хуже любых прежних.

Забавно — хотя и не «ха-ха»-забавно, — как тебе кажется, будто ты не сможешь жить с внезапно обнаруженным ужасом, как он вытесняет из головы всё остальное; но со временем он становится просто ещё одной жуткой возможностью — вроде рака, слепоты, уховёртки, откладывающей яйца тебе в мозг, пока ты спишь, обезглавливания маньяком, травмы спинного мозга с квадриплегией и так далее. Ты решаешь: да, астероид размером с гору может врезаться в Землю и стереть цивилизацию, но при твоей жизни этого не случится. Да, рак существует, но у тебя, скорее всего, есть какая-то генетическая защита от всех форм этой болезни. Либби любит эту способность к отрицанию не меньше других людей. Сначала она её удивляет, потом — уже не так, а в конце концов — вовсе нет. И вообще, всякий раз, когда Либби начинает задумываться о цели тех, кто на Рингроке, она облегчает себе отрицание, сосредоточившись на том, что ей нравится: на хорошей книге, гимнастике, метании топориков или на том, как она воображает себя замужем за лесорубом и с собственными детьми, которым никогда не придётся гадать, как сильно она их любит.

Но сейчас, после недавних событий на Рингроке и учитывая стаю дронов, пролетевших над Оук-Хейвеном прошлой ночью, страх, навеянный содержимым ноутбука Роли, острее, чем был уже многие месяцы. Лейлани Клонк не отвлекает достаточно, в спальне слишком мало свободного пространства для колёс, а Сара не позволит ей выйти на улицу метать топорики в грозу. В такие моменты хорошо бы уже дорасти до возраста, когда можно было бы напиться до крепкого сна.

Она откладывает книгу, встаёт с кровати и подходит к ближнему окну.

Ослепительный свет снова и снова смывает ночь, словно между этой жизнью и Раем то и дело распахивается дверь. Тени, которые прыгают и пульсируют при каждой вспышке, — в основном это образы дубов, будто бы яростно сбрасывающих с себя старую кожу, но Либби кажется, что по тёмному двору движется призрачное присутствие, не зависящее от молний: нечто столь же тёмное, как тень, но не столь бесплотное.

Обычно ей нравятся бури — природа в своём самом буйном настроении, — но не эта. От странного ощущения не избавиться: это не просто плохая погода; это ещё и прикрытие, камуфляж, и где-то там движется зверь страшнее любого монстра, когда-либо вызванного в самых страшных кошмарах.

Крик, разрывающий дом, обладает толчковой силой: он разворачивает Либби от окна к закрытой двери её комнаты и к коридору наверху за этой дверью. Пронзительный от ярости и нужды, это свирепый вопль чего-то такого, что терзает всё, что его оскорбляет, и пожирает остатки. Это звучит как нечто, не рождённое на Земле, — и всё же Либби уверена, что слышит в более громком визге голос матери, утопленный в нём; не так, будто мать кричит от страха, а так, будто это один зверь с двумя глотками — одной внутри другой — и он, в унисон, выкрикивает одним ртом, где сцеплены человеческая и нечеловеческая ненависть, в хищнике, не способном на милосердие. Если это существо — то, что, по данным с ноутбука Роли, оно и есть, тогда, найдя Либби, оно введёт её в общность с собой, но и с матерью тоже — если Франческа уже едина с ним, как и должна была стать, вернувшись домой с Рингрока. Такая общность плоти и разума, человеческого и нечеловеческого, в исступлении кровожадности и насилия, была бы существованием более ужасным, чем всё, что когда-либо воображали себе об Аде.

Оно соединяется.

Следом за визгом разрывается стрельба. Раз, два, три выстрела. Что-то тяжёлое падает, звенит стекло, хлопает дверь. Как кракен, поднявшийся из глубин, голос которого никогда прежде не звучал в мире над водой, незваный гость говорит снова — рёв, переплетённый со свистящим визгом. На этот раз Либби слышит, как в более громком звуке, приглушённое и искажённое, обёрнуто её имя —

«Лииииббииииии»

— не в том тоскливом тоне, каким мать зовёт дочь, а так, как мёртвые и проклятые могли бы ревниво звать живых. За первыми тремя следуют ещё три выстрела.

Либби бросается к столу и хватает прямоспинный стул. На двери есть защёлка приватности, которая включается кнопкой на дверной ручке, — без засова. Хотя сама дверь крепкая, защёлка хлипкая: если что-то достаточно большое захочет сюда попасть, она разлетится. Либби наклоняет стул и втискивает верхнюю перекладину спинки под ручку. Это должно удержать дверь какое-то время — но не всю ночь, не до тех пор, пока не прибудет морская пехота; да и морская пехота всё равно не прибудет.