Страница 67 из 273
Ну и, конечно, отношение британцев действовало им на нервы. Они готовились к яростному сопротивлению. Они рисовали себе вторжение как цепь стычек, быть может тяжких, но захватывающих. Они предполагали, что после оккупации патрули на улицах станут провожать ненавидящими взорами. Когда их презрительно мерили взглядом, они терялись. Для нервного иностранца нет ничего ужасней, чем высокомерный снисходительный взгляд англичанина. Завоевателям вечно казалось, будто они все делают не так. Они чувствовали себя как пассажир, застигнутый в первом классе с билетом третьего класса. Они не знали, куда девать руки и ноги. У них уши горели, когда они шли маршем по столице. Под холодным взором населения они претерпевали те же муки, что и человек, который приходит в незнакомый дом к обеду в твидовом костюме и видит остальных во фраках. Они потели и ежились.
Да и скучно им было. Начало сентября – не лучшее время в Лондоне, даже для местных жителей. Заняться было нечем. Театры почти все были закрыты. На улицах слякоть и грязь. Хорошо было генералам – те каждый вечер появлялись в огнях рампы, но основная масса оккупантов не знала, куда деваться от скуки.
Лондон был все равно что пороховой склад. Кларенсу Чагуотеру выпала честь твердой рукой поднести спичку, чтобы забушевало пламя.
Глава VI
Гром среди ясного неба
Кларенс был в редакции «Анкор» в пятницу. Выходила газета по четвергам. «Анкор» – это «Таймс» артистического мира. Она посылает проклятия одним, раздает (нещедрые) благословения другим. «Анкор», критикующую Федерацию артистов варьете, можно сравнить только с Юпитером-громовержцем, последним в наши измельчавшие времена. Ее обычай: на всю страну монаршьим криком грянуть «Пощады нет!» – и спустить дрессированных собачек войны
[69]
[«На всю страну монаршим криком грянет: „Пощады нет!“ – и спустит псов войны…» (У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 1; монолог Антония. Пер. М. Зенкевича).]
.
По стечению обстоятельств, вечерней газете, где работал Кларенс, потребовалось взять интервью у русского генерала именно в четверг после достопамятного визита на Веллингтон-стрит. Мистер Хьюберт Уэйлз
[70]
[Хьюберт Уэйлз — псевдоним Уильяма Пиготта (1870–1943), довольно плодовитого в период 1899–1918 гг. и действительно рискованного автора.]
на днях опубликовал роман, настолько рискованный по форме и содержанию, что на него публично ополчился с кафедры не кто-нибудь, а сам преподобный каноник Эдгар Шеппард
[71]
[Преподобный Эдгар Шеппард (1845–1921) – полномочный капеллан королевы Виктории, затем короля Эдуарда.]
, доктор богословия, сонастоятель придворной часовни его величества, помощник служителя королевской опочивальни и младший подаватель августейшей милостыни. В утренней газете задали вопрос: «Нужна ли цензура в беллетристике?» – и, как водится, редакторы собирали высказывания знаменитостей, предпочтительно таких, чье мнение никого не интересовало.
Поскольку все прочие репортеры были в разгоне, редактор оказался в затруднении.
– Что, никого больше не осталось? – потребовал он. Главный заместитель поразмыслил:
– Ну, есть тот щенок Чагуотер.
(Так в редакции обычно называли спасителя Англии.)
– Его и пошлите, – приказал редактор.
* * *
Номер великого князя Водкиноффа в театре варьете «Магнум» каждый вечер начинался ровно в десять. На афишах его имя писали крупнее всех. Кларенса задержал смотр бойскаутов, и он добрался до мюзик-холла только без пяти десять. Он вошел в гримерную, когда генерал уже направлялся на сцену.
Великий князь переодевался в большой комнате вместе с другими актерами. Персональных гримерных в «Магнуме» не было. Кларенс присел на сундучок, принадлежащий «Несравненной труппе прыгучих зуавов прямо из пустыни», и стал ждать. Четверо мускулистых молодых людей, труппа в полном составе, одевались после выступления. На Кларенса никто не обращал внимания.
Наконец один зуав заговорил:
– Скажи, Билл, сегодня принимали не очень. Замороженный зал.
– Куда уж дальше, – отозвался его коллега. – Просто мурашки по коже.
– Интересно, каково придется фон-барону. Очевидно, он имел в виду великого князя.
– Ему-то что. Такую халтуру им только подавай. Настоящим профессионалам хода нет, а любители цветут и пахнут. Расческа найдется, Гарри?
Гарри, высокий молчаливый зуав, протянул расческу. Билл продолжал:
– Посмотрел бы я на него в прежнем «Великом моголе», да в понедельник. Ему быстро показали бы, что к чему. Тоска берет, как всякие хлыщи отбивают у нас кусок хлеба. А нам что, теперь не выступать? Впору волком выть, как подумаешь про такого и эти его восемьсот семьдесят пять кругляшей в неделю.
– Восемьсот семьдесят пять! Держи карман, юное дарование, – вмешался первый зуав. – Ты что, на неделе газетку не видел?
– Не-а. Чего там такое? Как рекламка наша, смотрится?
– Да нормально, не забивай голову. Вот, глянь: «Что „Анкор“ желает знать». Заденет фон-барона за живое, как пить дать.
Он достал газету из кармана пальто, висевшего на двери, и передал своему прыгучему собрату.
– Читай вслух, старина.
Тот поднес ее к свету и принялся читать, медленно и осмотрительно, как человек, неискушенный в ученостях.
– «Что „Анкор“ желает знать: разве принцу Отто Саксен-Пфеннигскому не сопутствовал всю неделю потрясающий успех в „Лобелии“? И разве импресарио Куэйн не задрал нос так, что пришлось потратиться на шляпную резинку? И разве, хоть газеты и пишут о равных гонорарах, принц не получает больше великого князя? Иначе почему нам сорока на хвосте принесла, что принцу платят пятьсот в неделю, а великому князю – только четыреста пятьдесят? Да и в любом случае разве принц не заслужил на полсотни больше, чем его русский друг? Ну-ну!»
Воцарилось многозначительное молчание. Для Кларенса, который факты и продиктовал (хотя стиль был редакторский), в заметке не было ничего нового. Он только порадовался, как броско редактор подал материал. Что ж, он правильно поступил, предоставив литературную обработку опытному газетчику.
– Вот ему подарочек, – сказал зуав Гарри. – Ну-ка, прицепим тут, против него, как придет переодеваться. Есть у кого булавка? А карандаш?
Он жирно обвел четвертушку колонки и приколол газету рядом с зеркалом, затем обратился к коллегам: