Страница 119 из 273
5
Маленький Брукпорт на Лонг-Айленде хорош для летнего отдыха. Как и кишащие там комары, он кормится приезжими. В то время года, когда скончался Натком, население его составляли бакалейщик, мясник, аптекарь, их обычные коллеги и мисс Элизабет Бойд, разводившая пчел на старой ферме.
Если вы возьмете третий том Британской энциклопедии (AUS-BJS), вы узнаете, что пчелы, принадлежащие к отряду
Hymenoptera,
мохнаты, большеноги и наделены особым хоботком для потребления жидкой пиши. Такою же пищей, пока были деньги, поддерживал жизнь Клод Натком Бойд; но это так, к слову. Мы не настолько высокомерны, чтобы презирать пчелу за какое бы то ни было родство или за большие ноги. Гораздо интересней следующая фраза: «Пчеловодство процветает в Америке».
Вот тут можно поспорить. Кто как, а Элизабет не процветала. В сущности, она едва сводила концы с концами.
Из той же энциклопедии мы узнаем, что пчеловод должен обладать особыми способностями. Если взять коммерческую часть, у Элизабет их не было. Пчел она любила, но знала о них не слишком много. Пасеку она завела, чтобы чем-то заняться в деревне, а обладала в ту пору кое-какими деньгами, кратким руководством и подержанной пчеломаткой. Из города пришлось уехать из-за брата. Он приканчивал теткино наследство, и сестре с трудом удалось устроить для него что-то среднее между детской и санаторием.
По странной прихоти природы, у самых плохих братьев – самые лучшие сестры. Работящие молодые люди, которые рано встают и трудятся в поте лица, наделены сестрами, которые вежливы с ними только тогда, когда просят денег. Элизабет мечтала о том, чтобы дорогой Натти стал великим человеком. Она надеялась, что чистый воздух и отсутствие развлечений усмирят рано или поздно его разгулявшиеся нервы. Ей было отрадно слушать, как он подметает. Конечно, в их словаре не нашлось места слову «обслуга». Элизабет стряпала, Натти занимался уборкой.
Через несколько дней после того, как Клара Фенвик и лорд Долиш, каждый сам по себе, отбыли в Америку, Элизабет Бойд села на кровати и отбросила пышные волосы. За окном пели птицы, сквозь жалюзи светило солнце, а главное – жалобно мяукал Джеймс, требовавший завтрака в половине девятого.
Она вскочила, набросила на хрупкие плечи розовый халатик, сунула маленькие ножки в голубые шлепанцы, зевнула и пошла вниз. Налив Джеймсу молока, она постояла на траве, вдыхая утренний воздух.
Ей был двадцать один год, но подслеповатый наблюдатель принял бы ее за ребенка. Только глаза и подбородок свидетельствовали о том, что перед вами – взрослая, решительная девушка. Глаза у нее, при очень светлых волосах, были карие, очень яркие, смелые и веселые; подбородок – небольшой, но чрезвычайно четкий.
Словно зоркий сторож, она смотрела, чтобы соседский щенок не вылакал молоко. Когда это случалось, кот глядел беспомощно и жалобно. При всей любви к щенку, справедливая Элизабет не могла потворствовать разбою.
День был прекрасный и тихий. Джеймс, допив молоко, стал умываться. С ближнего дерева, липы, осторожно спустилась белка. Из сада доносилось жужжание пчел.
Элизабет любила тихие дни, но опыт научил ее не доверять им. И точно – судя по звукам, что-то приключилось с водой. Вернувшись в кухню, она открыла кран. Появилась тонкая струйка, потом послышалось бульканье. Да, воды нет.
– Ах ты, Господи! – вскричала Элизабет и направилась к лестнице. – Натти!
Ответа не было.
– Натти, миленький!
Наверху кто-то заворочайся. Через некоторое время Клод Натком Бойд явил миру свое лицо с исключительно низким лбом и ничтожным подбородком. Утреннее солнце раздражало его, он заворчал.
Надо сказать, что Натти соответствовал эвклидову определению прямой – у него была только длина. Он рос и рос, пока к двадцати пяти годам не стал окончательно похожим на водоросль. Лежа он походил на шланг. Пока он раскручивался, пришла Элизабет.
– Доброе утро! – сказала она.
– Который час? – глухо отозвался он.
– Девятый. Погода – прекрасная. Птицы щебечут, пчелы жужжат, тепло. В общем, все замечательно.
Натти искоса посмотрел на сестру. Что-то она слишком распелась.
– Прямо-таки все?
– Ну… воды опять нету.
– А, черт!
– Да, не везет нам.
– Мерзкое место! Когда ты скажешь этому Флаку, чтобы он там починил?
– Когда его встречу. А пока оденься, пожалуйста, и сходи к Смитам с ведерком.
– В такую даль!
– Меньше мили.
– И ведро обратно тащить! Да, прошлый раз меня укусила собака.
– Наверное, ты пригнулся, они этого не любят. Держись прямо, браво…
Натти просто взвыл от жалости к себе.
– Ну что это! Будишь ни свет, ни заря, гонишь за водой, когда я еле жив, и еще хочешь, чтобы я держался, как тамбурмажор!
– Миленький, лежи сколько хочешь. А я без воды не обойдусь. Такая уж я, избалованная.
– Надо найти человека для всей этой пакости.
– Как мы будем ему платить? Я еле-еле справляюсь. И вообще, скажи спасибо…
– …что у меня есть крыша над головой. Знаю, знаю. Можешь не напоминать.
Элизабет вспыхнула.
– Какая же ты свинья! Я хотела сказать: «что ты носишь воду, рубишь дрова»…
– Что? Дрова?!
– Это образ. Я имею в виду, «работаешь на свежем воздухе». Очень полезно.
– Не замечаю.
– Ты гораздо спокойней.
– Нет.
Она встревоженно взглянула на него.
– О, Натти! Неужели ты… что-нибудь видел?
– Мне снились обезьяны.
– Мне часто снится всякая чушь.
– За тобой гналась по Бродвею обезьяна во фраке?
– Не волнуйся, это пройдет. Поживешь еще немного здесь…
– Да, надеюсь – немного. Уже две недели, как умер дядя, скоро что-нибудь сообщат.
– Ты думаешь, он оставил нам деньги?
– А как же еще? Мы – его единственные родственники. Я ношу в его честь это омерзительное имя. Я поздравлял его с Рождеством и с днем рождения. Знаешь, у меня предчувствие, сегодня получим письмо. Сходи-ка на почту, пока я таскаю воду. Могли бы послать телеграмму, между прочим.
Элизабет пошла одеваться, заметно погрустнев. Деньги были очень нужны, но жаль, что умер дядя, которого она любила, несмотря на его странности. А еще жаль, что брат снова примется за старое.
Думая все это, она взглянула в окно. Натти понуро плелся к калитке. Вдруг он уронил ведро; видимо, потревожила его одна из здешних питомиц. Когда он ведро поднял, за изгородью появился сосед, мистер Прескот. Тот слез с велосипеда и чем-то махал. Должно быть, он ездил на почту и захватил их корреспонденцию.