Знахарка

– Лазарю, как и тебе, Евдокия, в обители всегда будет место. Я тебе это уже говорил и сейчас повторю. На всё – воля Всевышнего. Раз он вернул Лазаря в обитель, так тому и быть. Только вот что, Евдокия: ты должна пообещать, что больше не потревожишь душу отрока. Исчезнешь из его жизни, чтобы он смог встать на путь Божий.

– Обещаю, отче. Могу я с ним попрощаться?

– Прощайтесь.

Евдокия вышла из кельи настоятеля. Лазарь ждал её на лавке под сосной. На горизонте уже забрезжил рассвет. Она подошла, присела напротив, чтобы видеть его глаза. Он сидел на краешке, держа в руках деревянного коника.

– Нам нужно расстаться, родной. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но я оказалась слабой… Обещала оберегать тебя, но не смогла.

– Ты обманула меня?

– Нет, мальчик мой… Я обманула саму себя. Пошла поперёк судьбы. Заставила себя верить, что могу жить обычной жизнью… Что смогу быть счастливой рядом с тобой.

– Ты выбрала их вместо меня?

Слова кольнули в грудь острой иглой. Но Евдокия не отвела взгляда.

– Я должна защищать и оберегать людей. Таково моё предназначение.

– А я? Я ведь тоже человек…

– Да, соколик мой. Поэтому я привела тебя сюда. Потому что лучше Господа никто не сможет тебя защитить.

– Я тебя больше не увижу?

Горячая слеза скользнула по её щеке. Лазарь всё понял. Лучи встающего солнца проступили из-за монастырских стен, осветив его лицо. Глаза – когда-то ясные, лазоревые – были пустыми. В них не было ни грусти, ни обиды. Только отстранённость. Радужка левого глаза стала сплошь коричневой.

Он встал и пошёл по мощёной тропке через двор. Евдокия поплелась за ворота монастыря.

Она чувствовала, что предала не одного мальчика. Она предала целый мир.

У дома Евдокию встретили те же лица, что и намедни, – те, кто поставил её перед страшным выбором.

В избе сидел отец.

– Ты сделала верный выбор, дочка. Теперь всё наладится, вот увидишь.

– Дочка? – Евдокия усмехнулась. – Я тебе не дочка, как и ты мне не отец. Я – скот, которым можно было откупиться. Я – скот, который можно пускать в расход. Я тебе – никто. И ты мне – никто, Ефим. Не приходи больше сюда. Не проси моей помощи.

Ефим поднялся. Не спорил. Не кричал. Подошёл к ней, тронул за руку.

– Прости меня, Евдокия… по-другому было нельзя.

Он вышел прочь. За ним – молча, понуро, с оглядками – разошлась и толпа.

К вечеру Евдокия заметила: со старого сундука Аглаи сдвинута накидка. Знахарка судорожно открыла сундук – внутри всё лежало не так, как было. Свитки, что прятались на самом дне, кто-то явно трогал, вытащил поверх вещей. Она пересчитала – всё на месте.

Деревенские неграмотные, если и заходил кто в её отсутствие, решив пошарить в поисках ценностей, то вряд ли понял бы, что это за писания. Ефим? – Нет, ему это вовсе не нужно. Значит, волноваться вроде бы не о чем.

Лазарь?! Запоздалая мысль окатила холодом. Мальчишка, воспитываемый до семи лет в монастыре, грамоте обучен. И всегда тянулся к чтению…

Евдокия никогда не замечала, чтобы он рылся в сундуках. Хотя, может, в её отсутствие… Даже если так – вряд ли понял. Чтобы воспользоваться знаниями, хранимыми в тех свитках, нужна сила. Большая сила. А Лазарь – всего лишь ребёнок.

Долгие дни Евдокия не выходила из дому. Коза жалобно блеяла, но даже это не могло вытянуть её из ступора. Знахарка выходила, поила, кормила животину – и снова замыкалась. Казалось – надвигается волна чего-то страшного, и дело было не в засухе. По ночам страшно выли деревенские псы, а за околицей им вторили волки. В этом вое слышалась разрывающая душу тоска. Так бывает перед засухой, голодом или войной.

Легче не становилось ни через день, ни через неделю. Солнце жарило всё сильнее – казалось, ещё немного, и поля вспыхнут. До людей понемногу начало доходить: дело, может, вовсе и не в «проклятом» ребёнке.

Воздух натянут, как тетива. Колючий жар обжигал лёгкие. В полуденном мареве над дохлой скотиной гудели полчища жирных мух. Измождённые жарой люди шли к Чернышке – черпать мутную воду со дна некогда глубоких омутов.

Евдокия копала яму за плетнём, чтобы захоронить Марфу. Коза умерла не от голода и не от жажды. Старушка свою жизнь прожила. А может, умерла от тоски по Лазарю – кто знает…

В звенящей зноем тишине раздался топот. Евдокия выглянула из-за плетня. Узнала всадника – Николай. Вид – уставший, потрёпанный. Не спускаясь с коня, крикнул:

– Немедля собирай Лазаря! И сама собирайся – быстро! Времени нет!

– Куда? Что стряслось, Николай?

– Потом всё скажу. Где Лазарь?

– В монастырь отвела…

– В мона… что?

– Монастырь. Уже неделю как…

– Господи милостивый…

– Николай, да что же стряслось!

Он спешился, подошёл, обнял крепко. Шепнул:

– Только держись… Волхвы армию собрали. Из душегубов да татей, беглых холопов, отступников. Клиновку разорили, людей живьём пожгли. А после – на монастырь пошли.

Евдокия дёрнулась, но он не отпустил.

– Тише… Всё уже. Всё. Сгорело там всё – выжгли обитель до самой земли. Но мы их перехватили. Кто-то успел бежать, но большинство татей мы порубили. Я боялся, что часть через леса в вашу деревню выйдет, поехал за тобой.

Евдокия взвыла. Ноги подкосились. Николай упасть не дал.

– Всё… Всё… Тише. Уже ничего не изменить.

– Отвези меня туда… Прошу…

– Там не на что смотреть. Всё в пепле.

– Отвези, Николай… Прошу тебя…

Он оседлал коня, помог ей взобраться – и они помчались в сторону монастыря.

Смрад гари Евдокия почуяла за несколько вёрст. Николай остановил коня, спешился, вынул из ножен меч, осмотрелся. Евдокия спрыгнула, ноги не удержали – она упала на горячую землю. Николай помог подняться. Она пошагала в гору.

– Не ходи туда, там не на что смотреть, – попытался остановить её Николай, схватив под локоть.

Евдокия рванулась.

– Пусти… Я должна. Не ходи за мной… Прошу…

Он остановился.

Пепелище обдало жаром и удушливым чадом. Нестерпимо жгло кожу на лице и руках, но она шла. Шагала через обугленные доски, брёвна, кости… Устремила взгляд туда, где раньше был сиротский двор и росла сосна. От величественного дерева остался обрубок чёрного, сгоревшего до середины ствола. Рядом с ним чадили пеньки, служившие некогда основанием для скамейки.