Знахарка

Домой

Весна в Горюново пришла тишком, не нарушая покоя деревни. Деловито растопила снега и между делом пробудила землю. Над дворами поднимался пар, кружили голову ароматы молодой травы, талой воды и обновления. Земля, полная свежих соков, привычно готовилась давать новую жизнь полям и лугам. Стояла тихая благодать. Земля и небо дарили людям передышку от зимних тягот и надежду на тёплое, спокойное лето.

Евдокия вышла во двор, держа в руках кринку с клюквенным морсом. Взгляд устремился туда, где кипела работа. Посреди двора рос новый дом – настоящие хоромы. Стены, сложенные из толстых, тщательно обтёсанных сосновых брёвен, золотились в лучах утреннего солнца. Высокий подклет сулил прохладу и сухость для знахарских запасов. Над ним – просторная клеть на две горницы. В боковых стенах прорезаны узкие волоковые оконца с деревянными плашками. А в «красной» стене, смотрящей на улицу, – главная гордость – высокое окно, в три бревна. Иван уже вставил в его проём добротную дубовую раму, затянутую бычьим пузырем, чтобы света в избе было вдоволь. Такое окно говорило о достатке хозяев громче всяких слов.

Иван стоял наверху, уверенно орудуя топором. Рядом работал Прохор, по лицу которого блуждала довольная улыбка. Степан и Федот тесали плахи. Вместо соломы или драни Иван крыл дом дорогими, ровными досками, уложенными в два ряда «по курицам и потокам». Кровлю венчал тяжёлый охлупень, прижимавший тёс к вершине крыши. Завершала конёк голова с крутым лбом и резной гривой, над которой теперь работал Иван. Конская морда высокомерно взирала на улицу и придавала дому одновременно ощущение надёжности и движения вперёд.

Евдокия не переставала дивиться мастерству брата. Глядя на растущий с каждым днём дом, она и радовалась, и переживала: не виданы в Горюново такие хоромы, боялась людских пересудов и зависти. За годы, что прожила в старой бабушкиной избе, она привыкла к низкому потолку, осевшей крыше и узким волокам, в которые едва пробивался дневной свет. Новая изба была выше и просторнее, наполнялась солнцем. Это был дом хозяйки, чей род крепко стоит на земле.

Вспомнила, как об одном попросила Ивана:

– Только дверь сделай, чтобы вовнутрь открывалась. А то прошлой зимой снегу много намело, сугробы подпёрли, если б не соседи – так и осталась бы в избе, покуда снег не растаял.

Рассмеялся тогда брат, сказал:

– Да, что ты, Дуня, сладим дверь тебе как надо. И крыльцо высокое поставим. Не засыплет тебя снегом.

Она улыбнулась своим воспоминаниям, поправила платок и вдохнула полной грудью, чувствуя, как вместе с весной в её жизнь приходит что-то новое, доброе и важное, словно обещание счастья, которое непременно исполнится.

– Хлопчики, возьмите-ка, клюква жажду снимает хорошо, и на солнышке не так тяжко будет! – крикнула она работникам.

Иван спустился с высоты, принял кринку, напился сам, затем передал Прохору. Отёр губы рукавом и мягко взял сестру за руку.

– Пойдём, кое-что покажу тебе.

Иван завёл её в новую избу, порог которой она ещё не переступала. Брат до последнего не пускал сюда, надеясь удивить и обрадовать.

Они поднялись на высокое крыльцо, миновали сени и оказались в просторной горнице. Свет струился мягко, играя бликами на свежих бревенчатых стенах. В центре избы возвышалась могучая печь – сердце дома.

Горница пахла свежестью, деревом и новой жизнью. Иван окликнул:

– Смотри-ка.

Евдокия оторвалась от любования печью, обернулась на его голос и прошла в бабий кут. Здесь на лавке уже умостились пузатые горшки и глиняные кринки. Подпирал стену рогатый ухват. За дощатой перегородкой устроились аккуратные полочки.

– Это чтобы ты свои знахарские снадобья не за занавеской прятала и чтобы с порога их видно не было. Пойдём ещё.

Он подвёл сестру к противоположной стене, и там Евдокия увидела ещё одну уютную комнатку.

– Ванечка… – голос её дрогнул, и слёзы благодарности застыли в глазах, – ты и о нём подумал… Милый мой, родной.

Иван обнял сестру за плечи, улыбнулся мягко и тепло:

– А как не подумать? Он же мне названый племянник.

Евдокия поспешно промокнула краем платка слёзы:

– Вань, только не ясно ещё, пойдёт ли он за мной или в монастыре останется. Не насмешим ли мы Господа такими приготовлениями?

Иван крепче прижал её к себе, говоря уверенно и спокойно:

– Я верю, и ты верь – всё будет хорошо. Пойдёт он за тобой. Как не пойти? Ведь он в тебе мать родную видит, любит тебя, тянется к тебе, сама же говорила – отпускать не хочет, когда уходишь.

Евдокия вздохнула, улыбнувшись едва заметно.

– Так-то оно так… Да только в сердце его плотно проросла любовь к Богу. Он о нём может говорить часами, глаза в те моменты светятся таким Божьим светом, что дух захватывает.

Брат и сестра постояли, молча слушая мерный стук топоров со двора и негромкий разговор мужиков.

– Ну, коли останется там, значит, это будет твой уголок. Место лишним не бывает, всегда найдёшь, чем наполнить. Но нужно верить, сестрёнка. – Иван тронул её плечо, вселяя уверенность.

Евдокия и Иван вышли во двор. Прохора видно не было, а его дружки Степан и Федот о чём-то негромко переговаривались.

– А куда это Прошка запропастился? – спросил Иван.

– Староста на телеге проезжал, кликнул его. Поехали в Вышень. Дело какое-то важное, поп гонца заслал, – ответил Степан.

Иван покосился на Евдокию:

– Ишь чё… Значит, не такое уж и важное, раз знахарку не пригласили.

Евдокия пожала плечами и спросила:

– Новоселье-то когда, брат? Мне ещё хозяина надо уговорить к переезду. Серчает он на меня в последнее время.

– Отчего это? – удивился Иван.

– Наверное, грустно ему… Кота какого завести, что ли? Пусть дружат…

– Да вона сколько этих шерстяных по деревне бесхозных ходит, бери любого.

– Не, любого не хочу, да и хозяин не каждого примет. Сам котик прибьётся, если того хозяин захочет.

Иван улыбнулся.

– Оно и верно. А насчёт новоселья, дык уже скоро, сестрица. Вот гриву коньку доделаю да наличники вырежу, и можно будет жить. Да завтра уже и заезжай, а чего нет? Постараемся за сегодня работу закончить.