Знахарка

– Она… она вернуть хотела…

– Что?

– Крест…

– Который ты умыкнул из обители, когда на плотницкие работы был нанят?!

Он кивнул.

– Зачем?

– Я… свадьбу хотел пышную справить. Не как у всех. Чтобы все завидовали. Но монахи мало заплатили, и тогда решил я крест выкрасть, у них этим добром весь храм увешен. Одним больше, одним меньше. Думал, продам его на торжище, да сыграем свадьбу. А Есения, дурёха, всё испортила. В тот вечер мы гуляли за деревней, на нашем месте. Я обрадовать её хотел – рассказал, как есть. А она, как крест увидела, вырвала его у меня из рук, да и побежала в лес, прочь от меня. Через чащу. Я за ней. Кричал, молил: остановись. Она всё равно бежала… Не ведала, дурная, что мне будет, если монахи о краже узнают.

– И?..

– Нагнал я её у болот. Схватил. Хотел крест вырвать… а она его в трясину зашвырнула. Я взбесился… и – вслед за крестом… толкнул её…

Он всхлипнул, хлюпнул окровавленным носом и замолчал. В хлеву стало так тихо, что слышно было, как скребётся мышь под настилом.

Евдокия смотрела на изверга ненавидящим взглядом. Гнев вновь поднимался, подступал к горлу, но она удержалась. Не ей суд вершить. Она отбросила изломанную солому в сторону.

– У тебя, Демьяшка, сейчас только два пути, – слова звучали как приговор. – Первый: идём в монастырь. Там ты перед настоятелем исповедуешься, расскажешь всё. Что святыню выкрал и душу невинную загубил. Игумен на суд тебя отдаст. За убийство, может, и не казнят, штраф наложат. Но вот за кражу из обители… как пить дать… анафема. – Она вздохнула. – Хотя, думаю, твоя чёрная душонка не этим обеспокоена.

Демьян смотрел на неё, расплываясь в жалкой маске страха. Из подлых глаз катились по щекам слёзы, смешиваясь с кровавыми соплями и терялись в густоте рыжей бороды.

– Второй путь попроще. Пойдёшь со мной – на болота. Где девку загубил. Будешь вымаливать прощение – у неё, Есении. Если простит – отпущу. Слово даю.

Он закивал сразу, судорожно, как утопающий хватается за соломинку малую. Евдокия хмыкнула, она понимала: не ведает парень, с чем ему предстоит столкнуться.

Они вышли из деревни, когда уже начинало темнеть, к болотам добрались впотьмах. Воздух был тяжёлый, вязкий, сырой, тянуло гнилью. Демьян оглядывался, шагал нерешительно. Он тоже слышал, что слышала Евдокия: тянущее, заунывное пение. Тоскливое. Пронзающее до костей.

Когда осознание настигло Демьяна, было уже поздно. Он взмолился, умолял Евдокию вернуться, отвести его в монастырь. Но знахарка была непоколебима.

На этот раз Есения была видна отчётливо. Не как раньше – бледным свечением над водой. Нет. Она стояла. По грудь в трясине. Мокрые волосы облепили лицо. Глаза, разверстые двумя безднами, были устремлены прямо на перепуганного, скулящего Демьяна. Она не приближалась. Не могла – путь преграждали воткнутые по берегу ветки, перевитые пучками полыни.

– Ну, чего заткнулся? Говори с ней. Моли о прощении. Из-за тебя, изверга, она тут застряла. Не может свой покой обрести, не знаюче, вредит невиновным, тащит в болото парней безусых.

Демьян дрожал. Слова не шли. А с болотной воды доносилось:

– …мы будем вечно… вместе… там… на дне…

– П-прости меня, Есенюшка… Любовушка моя… Не ведал, что творю… п-прости… Что хочешь – сделаю…

Есения дрогнула. Обратила взгляд к Евдокии. Та поняла её без слов. Подошла к кромке болотины, выдернула несколько веток, сплетённых с полынью.

Есения медленно приблизилась к берегу. Ступила на твёрдую землю.

– У-у-умоляю… п-прости… п-прости… – Демьян дрожал, как осиновый лист, но продолжал стоять на коленях. Молился, всхлипывал, каялся. А ведь заговор Евдокия уже сняла – он мог бежать… Но остался.

Есения остановилась напротив него. Демьян поднял к ней дрожащие руки, обвил её за талию, прижался – как побитый щенок – и заскулил.

Есения провела ладонью по его волосам. А потом – взяла за руки и медленно, как во сне, повела за собой.

Он плакал, трясся, продолжал шептать молитвы, лепетал – до самого конца.

Пока над их головами не сомкнулась трясина.

Через некоторое время болотина вздыбилась, запузырилась, выдохнула, выпуская на поверхность три тела.

Евдокия не сдержала горьких слёз.

С усилием выволокла на берег тело молоденького парнишки – по всей видимости, это и был Бориска. Следом – хрупкое, почти нетронутое разложением девичье тело. Есения.

На лице девушки застыла лёгкая, ясная улыбка. Последним знахарка выволокла на берег бездыханное тело Демьяна.

Евдокия бережно оттащила тела в сторону бывшего рудного лагеря. Спрятала в шалашах, чтоб зверь лесной не растащил. Закрыла лица, закидала тела ветками.

А потом, не оборачиваясь, направилась по уже знакомой тропе к монастырю.

В монастырь впустили без расспросов. Евдокия в ночи исповедалась настоятелю. Попросила отправить монахов за телами – отпеть и захоронить Есению, дабы та не обратилась нечистью: долгонько девка в болотине пробыла, пора бы ей упокоиться. Настоятель понимающе кивал головой. Ещё попросила отправить кого-нибудь за Февронией, чтобы та с сыном могла попрощаться. Сама Евдокия за эти дни выбилась из сил, валилась с ног и, когда досказала настоятелю всё расследование, упала без чувств.

Разбудил настырный крик петуха. Евдокия открыла глаза, обнаружив себя в тёмной, но тёплой келье. Через узкое, с ладонь, оконце просачивался бледный свет. Она поднялась, вышла наружу. Во дворе было пусто. Из храма доносились молитвы. Евдокия прошла к колодцу, зачерпнула полные ладони и смыла ледяной водицей остатки сна.

В ворота постучали. Откуда-то с задворок бежал монах-вратник, распахивая обе воротины. На двор въехала телега. Сначала Евдокия разглядела монаха-возницу, а позади него Февронию. Евдокия тяжело выдохнула, нащупала в суме пояс, вынула его и поспешила к телеге.

Лицо Февронии было серым, отрешённым, глаза выцвели от слёз. Евдокия подошла ближе и протянула пояс матери.

– Прости, Февронюшка. Не спасла я твоего сыночка.

Феврония взглянула на пояс, протянула к нему дрожащие пальцы, взяла, прижала к лицу и глухо заревела, упав на колени.

– Ой, горе мне… горе… – стенала она.

Евдокия не пыталась её успокоить, понимала: мать потеряла самое дорогое – своё дитя. Всхлипывая, Феврония взглянула на Евдокию:

– Моя то вина, матушка… Говорили мне люди, нельзя сына в честь отца называть…

Евдокия в недоумении смотрела на неё.