Знахарка

– А потом, Дуня, пришли люди с крестом, на котором только один Бог. Волхвов и колдунов стали преследовать, на старые знания наложили запрет. Тогда я приняла новую веру и имя. Так и стала Аглаей. Пришла сюда – в маленькое тихое Горюново. Здесь остановилась и нашла дом, здесь могу лечить и учить таких, как ты. – Аглая погладила Дуняшу по голове.

– А как же эти свитки?

– Свитки – память о далёком времени, о старых богах, которых велено забыть, стереть из памяти людской. Письмена эти могут менять судьбы людей и посему очень опасны.

– Так давай их сожжём, бабушка!

– Нет, Дуня. Береги их. Времена меняются. Наступит момент, когда они тебе пригодятся. Попомни мои слова, девочка.

Аглая закрыла сундук, и больше они об этом не говорили.

Лучина догорала, Евдокия запалила новую. От свитков и берестяных грамот веяло дремучей стариной. Сердце захолонуло. Они могут менять судьбы! Может, и судьбу мальчика выправят! Она просидела над свитками всю ночь. Читала. Не всё понимала – Аглая учила её грамоте, но не успела научить всему, что знала сама. От прочитанного бросало в дрожь. Перед ней открывались колдовские знания – о вмешательстве в судьбы, о праве и цене за это вмешательство.

Евдокия не заметила, как задремала.

Во сне явилась Аглая, в родном взгляде читалась обеспокоенность, она заговорила зыбким голосом:

– Доченька, оставь этот путь… Не прибегай к древней силе. Ничего хорошего не получится, если будешь использовать тайные знания для личных целей. Ты сильная, без надобности тебе идти запретным путём… И вообще не надобно. Как на Лазаря снизошла Божья благодать, так и на ребёнка твоего снизойдёт. А свитки пока побереги. Настанет время, когда без них будет никак не обойтись. Поймёшь сама, когда это время придёт… А теперь – вернись к людям. Совсем захиреют они без тебя. Снова хвори да мор пойдут. Древнее зло не дремлет. Давно ты уже не ходила по лесу, не обновляла защиту.

С того дня Евдокия встала с постели. Легче не стало. Но дом больше не стоял в запустении. Она почистила печь, украсила изразцами, выбелила стены, выскоблила полы. Скоро Пасха. Светлый праздник надо встречать в чистоте. Кутник больше не беспокоил её по ночам. Только смотрел из темноты угла. Смотрел и смиренно ждал, что будет дальше.

* * *

А дальше была Страстная седмица. Самый строгий пост и время покаяния. Евдокия истово молилась, раскаивалась в прегрешениях, вольных и невольных. Время от времени Евдокия заглядывала за занавеску и смотрела на пустую зыбку. И снова молилась. Она всё ещё надеялась отмолить своё право на материнство.

Евдокия исхудала, в тёмных волосах засеребрились седые пряди, под глазами залегли тени.

Она по-прежнему никого не хотела видеть. Поэтому шла в Вышень на ночную службу окольными путями. Шла через лес, заросшими тропами.

Внезапно споткнулась, упала и зашибла коленку. Что за напасть? Поднялась, разглядела преграду: в землю вбит небольшой колышек, старый уже, чуть подгнивший. Пригляделась, а поодаль ещё один, и ещё. Цепочкой огибали старые колья лесной околоток.

– Это же защита, которой бабушка духа лесного заперла! – догадалась Евдокия и вспомнила, как наказывала Аглая, пуще глаза беречь границы леса, не позволять колдовскому духу вырваться. – А я и забыла, давно этим лесом не хаживала. Надо подправить, подновить защиту. Хорошо, бабушка, что напомнила!

Евдокия поклонилась колышку, о который споткнулась, и зашептала заговоры, пройдя по цепочке.

Народу в церкви было много. Евдокия, в надвинутом на глаза платке, стояла в уголке, старалась затеряться за спинами.

У отца Аввакума торжественно горели глаза, а голос звенел во всех уголках храма Господня, проникал во все сердца. Он говорил, что наступил великий день радости, праздник праздников – переход от смерти к жизни, от земли к небу. Она смотрела в воодушевлённое лицо батюшки, слушала его речи, и постепенно лёд в её душе начинал плавиться.

Прихожане были заодно со своим пастырем. В едином порыве они молились и славили Бога.

– Иисус воскресе!

– Воистину воскресе!

Поверила и Евдокия.

После Литургии знахарка, никем не узнанная, тихонько вернулась домой. На душе стало немного легче. Ночная служба укрепила её веру в торжество жизни и Божью благодать, о которой упоминала и бабушка Аглая.

После Пасхи стояли по-летнему тёплые деньки. Снег давно сошёл, земля парила сладким духом. Вокруг избы поднялась сочная молодая травка. Петух грелся на солнышке, куры копошились в рыхлой земле. Евдокия, прикрывая ладонью глаза от яркого света, подумала, что неплохо бы завести кого-нибудь ещё, кроме куриц.

От размышлений её отвлекли чей-то настойчивый голос и жалобное, протяжное блеянье.

– Да чтоб тебя, Марфа, пролезай ужо!

Евдокия прикрыла дверку загона и поспешила во двор.

– Вот же глупая скотина, заходи ты ужо, ну ей богу, балда рогатая!

– Чего ругаешься, Никодим? Животинку-то пошто силком тащишь?

– Так эта… Здрава будь, матушка. – Мужик перевёл дух, поправил сползшую на лоб шапку. – Гостинец тебе, матушка, веду.

– Гостинец? Пошто такой дорогой? – удивилась Евдокия и, радуясь, что не придётся самой покупать скотину, подошла к упирающейся козе. Погладила её меж рогов. – Ну что ты, красавица? Проходи, Ма́рфушка. Будем жить-поживать: будешь мне молочко давать, а я тебя сочной травкой баловать.

Козе пришлось по нраву обращение. Рогатая красавица присмирела, вошла через ворота и через минуту уже мерно жевала зелень, разгуливая по двору так, будто жила здесь всегда.

– С чем пожаловал, Никодим? – спросила Евдокия, вытирая ладони о передник.

– Дык эта… Беда у меня, помощь твоя треба, матушка. – Мужик снял шапку, обнажив плешивую макушку.

– Ну-у-у Никодим, чего молодишься-то? Волосья у тебя от старости повылазили, тут я тебе не пособлю, даже за козу.

– Да тьфу ты, Господи! – Никодим смутился и снова нахлобучил шапку. – Не по этому делу пришёл. Коровку упустил. Давеча стадо на новое место повёл, к вечеру всех воротил, а Зорька, Нечайкиных корова, затерялась. Искал, кликал, словно в воду канула.

– Ты чего ж? Забыл, как грамотки Шугарю писать? Сколько лет уж пастушествуешь?

Никодим опустил плечи.

– Сам знаю, виноват. Глаза видеть хужей стали, память слабеет, слова нужные напрочь забываю… Старость, мать её. Помоги, матушка, сыщи Зорюшку. А я тебе, – пастух кивнул на козу, мирно щиплющую траву, – Марфушку свою отдам.