Знахарка

Жизнь в селе протекала более шумно, чем в деревне, можно сказать, бурлила. Количество дворов уже перевалило за сотню и останавливаться явно не собиралось. На въезде в село Евдокия заприметила: мужики тесали брёвна, возводили стены новых изб. Пели петухи, мычали коровы, блеяли козы, которых хозяйки провожали на выпас. Несмотря на рань, стучали топоры, звенели детские голоса.

Церковь стояла особняком, на пригорке, и красовалась тремя новенькими луковками куполов, из которых росли нарядные резные кресты. Подле неё, в нескольких саженях, примостилась аккуратная поповня – скромное жилище настоятеля из тёсаного бруса. Рядом – небольшой огородик и хлев, из которого доносилось монотонное протяжное мычание.

Из поповни вышла попадья с деревянным подойником и заспешила к хлеву.

– Иду, Зорюшка, иду, кормилица.

– Бог в помощь, – крикнула Евдокия, которую тётка сначала не заметила.

– Ой, Евдокиюшка, ты тут как?

– Да вот, заглянула проведать вас, да и по личному вопросу мне надо – к отцу Аввакуму.

– Случилось чего?

– Да так, ничего непоправимого, но уточнить надо бы.

Попадья всплеснула руками:

– Ой, да чего ты стоишь-то, заходи! Батюшка сейчас на заутренней, подождать тебе маненько придётся. Я сейчас парного молочка надою, угощу тебя.

Евдокия прошла в поповню. Внутри пахло свежим деревом и ладаном. В углу, в светлой зыбке, растопырив маленькие ручонки и звонко гунькая, лежал младенец Ефремка.

Знахарка подошла ближе, присела рядом. Рыженькие волосики горели огнём в луче света, пробивавшемся сквозь ставню, а глазёнки ясные, как летнее небо. Чудной ребятёнок уродился, светлый, будто солнышко. Совсем не похож на старшенького братца – тот копия отца: чернявый, сероглазый, с хмуринкой на лбу даже в младенчестве.

Евдокия смотрела на Ефремку, сердце её гулко заколотилось в груди от чего-то необъяснимого. Было в этом младенце что-то странное – не дурное, нет, – но будто чужое, не отсюда. И всё же хорош он был, тихий, крепенький. Она осторожно коснулась курносого носика – тёплый.

– Расти, Ефремушка, крепким будь, – прошептала Евдокия и перекрестила ребёнка.

От любования младенцем Евдокию оторвал густой басовитый голос:

– Здравствуй, Евдокия.

Знахарка обернулась – за спиной стоял отец Аввакум.

– Здравствуй, батюшка. Как жив, здоров?

– С Божией помощью. Ты в гости али по делу какому?

– По делу, батюшка, да и проведать заодно.

– Случилось чего?

– Случилось, – задумчиво сказала Евдокия, обернувшись на заплакавшего Ефремку.

В избу вошла попадья, поставила подойник с парным молоком на лавку, набросила на него чистую холстинку и поспешила к сыну. Младенчик к этому времени уже орал густым басом.

– Пойдём, во дворе поговорим, – сказал Аввакум и вышел.

Евдокия проследовала за ним.

– Ну, что тебя тревожит, знахарка?

– Намедни случилось кое-что… Ульяна, девка из вашего села, нынешняя жена Гришки Косорылого, захворала, – соврала Евдокия. – Тревожусь я за неё, батюшка, бледная она, есть не ест толком, говорить не говорит ничего.

– Может, Гришка молодую жену поколачивает? – предположил Аввакум.

– Нет, батюшка, я тоже так вначале подумала, но не похоже. Я к тебе пришла узнать – какая семья у неё, как отец с матерью ладили, как к ней относились?

– Да как-как… Как и все. Семья у них большая, Ульяна самая старшая у них была, нянька, помощница. Степана Фенюка, отца её, я на путь Божий уже давно направить пытаюсь – пьёт он крепко и в азартные игры заигрывается. Зимой чуть не поколотил его.

Евдокия остановилась, нахмурила брови:

– Чего он начудил?

– Да чего… Всё скоморохи эти, господи прости, сманили полсела мужиков, к шинку привадили, к играм азартным пристрастили. Кого-то я сразу смог уму-разуму научить да отвёл от бесовских соблазнов, а Фенюка как бес попутал, проигрался он знатно – скотину всю проиграл, зерно… Как ещё избу не проиграл – не знаю. Хотя домишко его паводком потом смыло. И поделом! Знал я, что потоп – наказание нам всем за грехи.

– Всем? – удивилась Евдокия. – Тебе-то, батюшка, за какие грехи?

Аввакум нахмурился.

– Мне? А за то, что на путь истинный не смог наставить этих грешников и оболтусов.

– Я так не думаю. Церковь к тому же не так сильно пострадала – ну, протащило её немножко, не снесло же в реку. Краше прежней отстроили, куполов прибавили…

– А я не про храм говорю, – замялся Аввакум.

– А что ещё, батюшка? Вроде бы все живы-здоровы остались.

– Не придуривайся, знахарка, что не понимаешь. Всё село гудит, как и деревенька ваша, что сынок уродился у меня рыжий, на отца с матерью непохожий! Как подкидыш, прости господи.

Евдокия подавила смешок. И правда всякое поговаривали люди. Но то, что отец небесный решил наместника своего на земле таким способом наказать… Евдокии слабо верилось. Ну, только если Господь не шутник да балагур не хуже скоморохов.

– Полно тебе, батюшка, Бога гневить, обвинять Отца Небесного в напраслине. Славного он тебе сыночка подарил. Воспитаешь правильно – вот и будет походить на вас с матушкой.

Аввакум посмотрел на Евдокию внимательно, но ничего не сказал, только перекрестился, обернувшись на купола.

Про то, что Фенюк приходил к знахарке с греховной просьбой, Евдокия попу говорить не стала, как и про то, кому на самом деле предназначалось изгоняющее плод снадобье. Сама догадалась, а батюшку смущать незачем. На что ему ненужные думы? Да и что было бы, расскажи она Аввакуму всю правду? Мало ли в селе да деревне мужиков, которые хотят избавиться от нежеланного ребёнка, да и сами бабы этим грешат нередко. Всех не вразумишь, хоть пеклом пугай, хоть батогами отхлестай – всё одно.

На крыльцо вышла попадья, пригласила к столу, Евдокия не стала отказываться. Перед завтраком все встали у стола, прочитали молитву, поблагодарили Господа за дары неба и земли. Евдокия украдкой наблюдала за попадьёй и Данилкой. Вся поповская семейка выглядела счастливой и довольной жизнью. Беспокоиться Аввакуму не об чем. Дом – полная чаша, попадья – любящая жена и хорошая хозяйка, славные детки. Всем бы так!

Потетёшкав младенца и получив от тётки гостинцы, Евдокия попрощалась и отправилась в обратный путь, в деревню.