Страница 49 из 56
О сказочной деревне, её жителях да о сердце мира. Или… ну вот и сказке конец. А может, новое начало?
О сказочной деревне, её жителях да о сердце мира. Или… ну вот и сказке конец. А может, новое начало?
Перевозчик оставил меня около деревни. В лучах яркого солнца были видны небольшие домики да мощённая крупным камнем дорога. По улице сновали люди: дамы в белых чепчиках, что защищали их головы от солнца; чумазая детвора гоняла потрёпанный мяч. У одного из домов была привязана коза.
Такое оживление после стольких дней блуждания по лесу сбивало с толку. В этой мирной суете я чувствовала себя здесь как никогда чужой.
— Это деревня самая ближайшая от Калинова моста, а тебе отдохнуть надо, да силы восстановить. Ты меня извини, но краше в гроб кладут, — я пропустила это высказывание мимо ушей. В груди по-прежнему саднило, а глаза горели огнём от пролитых слёз. Куда двигаться дальше?
Я подняла взгляд на перевозчика. В моих глазах, должно быть, читался вопрос: «А что дальше?»
— А вот и помощь спешит, — он улыбнулся мне тёплой улыбкой и посмотрел куда-то вперёд. Проследив за его взглядом, я увидела старушку, которая, прихватив юбки, двигалась в нашу сторону с поразительной для её возраста скоростью. Моя бровь непроизвольно поползла вверх.
— Ратибор! — кричала она, размахивая тряпкой. — Что ж ты, гад этакий, раньше не предупредил, что с гостьей прибудешь?
— И я рад тебе, Добродея, — он сделал шаг навстречу старушке. — Ты с каждым годом всё хорошеешь и хорошеешь, — вот льстец.
— Ты эти речи для молодух попридержи, не то тебя мой Митрофан отходит. Он хоть и стар, но силы в нём меньше не стало, — пригрозила она ему пальцем, но глаза её сверкали от довольства. Слова Ратибора ей явно польстили. — Что это за девица с тобой? — её седая макушка выглянула из-за перевозчика. — Неужто новая жена? — она хитро глянула на меня.
— Нет, молод я ещё для женитьбы. Знакомая моя это. Мирославой звать, — Добродея кинула на него скептический взгляд.
— Молод он, как же, — она снова посмотрела на меня. В её глазах полыхнул тот же мистический свет, что я раньше у Ратибора видела. Её зрачок буквально на секунду принял вертикальную форму, но тут же всё вернулось в норму. — Батюшки! — она всплеснула руками. — Что ж ты девицу так замучил? — её взгляд метал гром и молнии, а я не понимала ровным счётом ничего. — Совсем уже всю человечность потерял? — она отходила его тряпкой. — Митрофана нет, я сама тебя так отхожу.
— Да не я это! — воскликнул он возмущённо. — Она уже истощённая к Смородине вышла, да и горе у неё: друга она потеряла.
— Ох, матушка… Что же ты сразу не сказал? — она подошла ко мне ближе. Её морщинистое лицо светилось необъяснимым теплом; мне хотелось ей всю душу излить, довериться. Внутренним чутьём я знала, что она мне не причинит вреда. — Милая, пошли ко мне в гости. Я тебя парным молоком отпою, а ты мне всё-всё расскажешь, — она улыбнулась, и я, как заворожённая, кивнула.
— Сдаю с рук на руки. Прощай, Мирослава. Глядишь, ещё пересекутся наши дорожки, — Ратибор подмигнул, стукнул веслом о землю и исчез. Я осталась одна с милой старушкой.
— Пойдём, красавица, нечего нам на дороге стоять.
Я и моргнуть не успела, а мы стояли около небольшого, но добротного домишки. Добродея тянула меня за руку, как телёнка на привязи.
— Ну вот мы и дома, — она распахнула дверь, и мы вошли.
Внутри оказалось довольно просторно: небольшой стол у окна, два табурета, небольшое кресло‑качалка, длинная скамья, застланная на манер постели, и, конечно же, большая печь. От вида которой в груди что‑то кольнуло. Остальное пространство было закрыто от меня шторкой. Интересно, что же там?
— Большой у нас домина, да? — с гордостью произнесла она. — Не такой большой, как у старосты, да и поменьше, чем у знахаря нашего будет, но мой Митрофанушка так старался, когда этот сруб в дом превращал, что для меня он больше всех домов вместе взятых, — она тепло улыбалась, видимо, вспоминая минувшие дни. — Да ты садись за стол, чего стоишь-то? В ногах правды нет, а с едой нам помощник мой поможет, да, Ворчунишка?
Как ты поняла, меня Добродеей звать, — сказала она, накладывая из горшка что-то дымящееся. — Держи вот, каши с маслицем поешь. Всё оно полегче станет. Измотала ты себя до дна. Душа твоя, как колодец пустой, выглядит. Ты кушай‑кушай, да рассказывай.
Разговаривать не хотелось, но и расстраивать Добродею молчанием я не хотела. Мне казалось это неуважением к её доброте. Поэтому, взяв в руку ложку, я принялась говорить.
Рассказала и как на Буяне очутилась, да как с русалками и аспидами в лесу повстречалась. Как тяжело мне было до деревни добираться, да о знакомстве с Печником. С этого момента слёзы текли не переставая: я то смеялась, то снова плакала. Каша из сладкой стала солёной, но ложкой я работать не перестала.
На моменте встречи на болоте Добродея взмахнула руками и запричитала:
— Что ж за невоспитанные мальчишки тебе попались! Полотенцем их отходить мало будет.
А я продолжила. Я рассказала всё, без утайки. С каждым произнесённым словом с меня как будто падал груз. На душе легко‑легко становилось.
Единственное, о чём умолчала, — это о рассказе Печника да о встрече с девочками в лесу. Почему-то мне показалось, что не надо об этом говорить, нельзя.
— Вот оно как, — она грустно улыбнулась. — Значит, наша Ао ушла за грань.
— Да, только что случилось тогда, я так и не поняла, а Печник своими мыслями делиться не захотел, — я наконец запихала последнюю ложку каши себе в рот и довольно потянулась. Каша была давно остывшей и солёной, но в моей ситуации едой лучше не разбрасываться.
— Тяжкий путь у тебя, Мирослава. Давненько я потомков с других миров не видела, — она всмотрелась в моё лицо. — Только вот понять не могу: чья же ты будешь?
— Маму мою Марья зовут, а папу — Дима, — я улыбнулась, вспомнив их лица. — А фамилия наша — Соколовы. Самая обычная фамилия для русского человека. Поэтому как меня занесло в ваши края, пока остаётся загадкой.
— Марья, говоришь, — она прищурилась и долго всматривалась в моё лицо. Я же, отъевшись, хотела одного: лечь и проспать пару часов, которых у меня не было. Я помнила, с какой паникой девочки говорили, что осталось немного времени. Только вот вопрос — для чего?