Страница 9 из 62
Скверно. Завтра эта физиономия будет сидеть перед очень важным гостем, и гость должен видеть человека, который говорит добровольно. Синяки придется как-то объяснить. Но новых быть не должно. Ни одного.
— Матвей Семёнович, — начал я. — Третьего дня вы получили в игорном доме на Пристани кожаный портфель и отвезли его в «Заимку», есаулу Красильникову. Пять тысяч иен. Расскажите подробно.
Очкарик заморгал. Следом началось то, что я и ожидал.
— Ваше сиятельство, помилуйте… какой портфель? Господь с вами! Меня оболгали, я человек честный, я в конторе служил семнадцать лет…
Дальше он говорил ещё что-то. Про то, как страдал, как голодал, как прибился к ночлежке на Пристани и как его все обижали.
Я дослушал до половины, затем встал на ноги.
Спорить с такими бесполезно. У человека, который врёт из трусости, слова не кончаются никогда. Такого надо не переубеждать, а «выключать».
Подошёл, взял его за воротник пальто, рывком поставил на ноги.
Приходько ойкнул, дёрнулся. Со связанными руками сопротивляться неудобно, а он ещё и мужичок хлипкий, конторский.
Без предисловий я резко ударил гниду. Снизу, правым кулаком под нижнее ребро. В печень.
Он не закричал. Он вообще не издал ни звука, потому что при таком ударе воздух из человека уходит целиком. Ноги Приходько подломились, я разжал пальцы, и очкарик сложился на сено.
Постоял, задумчиво посмотрел на него сверху.
Хороший удар получился. Правильный. Опыт не пропьешь.
В девяностые меня учил один человек, бывший спортсмен, который потом работал на очень серьёзных людей. Первое, что он объяснил: морду бить — это для дураков и для кино. Морда заживает три недели, но человек очень быстро забывает, как это было. А вот печень хорошо помнит каждый удар, при этом снаружи ни единого пятнышка.
Дождался, пока Приходько начнёт хватать ртом воздух. Взял за шиворот, снова поставил на ноги.
Он попытался что-то сказать. Не успел.
Второй раз я ударил основанием ладони под ложечку.
Очкарик рухнул на четвереньки, его начало выворачивать прямо на сено.
Я сел обратно на ящик, принялся разглядывать стены подвала. Утеплить их, что ли? Место становится слишком популярным.
— Матвей Семёнович, — сказал спокойно, когда Приходько перестал булькать. — Хочу, чтобы вы уяснили две вещи.
Очкарик поднял на меня мокрое, перекошенное лицо.
— Первая. Я могу заниматься этим до утра. Печень, солнечное сплетение, почки. Больно нечеловечески, а следов нет. Ни синяка, ни ссадины. Завтра вы будете выглядеть точно так же, как сейчас, только внутри у вас всё будет отбито.
Он мелко затрясся.
— И вторая, — продолжал я спокойно. — Самым большим заблуждением с вашей стороны будет думать, будто аристократу и дворянину неприятно марать руки о такую погань, как вы. Я менее чистоплотен в таких вопросах, чем остальные. Ах, да… Есть еще третья.
Моя рука скользнула под шубу, оттуда на свет божий появился «наган».
— Если руками не смогу вас убедить, то придется все же стрелять. Например, в коленные чашечки. Потом посадим вас в креслице, укроем пледиком. И все. Со стороны просто приболевший господин.
— Заче-е-ем… — просипел очкарик.
— Затем, что завтра сюда придёт человек, и вы ему расскажете всё, что успели узнать о майоре Хондзё и его делах. Сами, добровольно. Ну а если начнёте вилять, путаться или выторговывать себе что-нибудь у моего гостя, я вас отпущу. Открою ворота и скажу: ступайте, Матвей Семёнович, вы свободны. И пойдёте по морозу в город, к своему японцу, объяснять, где провели эти двое суток.
Вот тут Приходько наконец накрыло по-настоящему. Он всё понял. Сообразительный малый, когда припечёт.
— Не надо… — прошептал очкарик. — Не надо отпускать. И стрелять не надо. Я всё скажу. Всё, что знаю.
— Тогда начинайте, — коротко велел я.
Приходько буквально прорвало. Он вывалил все. Рассказал, как на него вышли люди Хондзё и чем занимался при самурае. Что за минувшие три недели выполнил поручений шесть или семь: письма, свёртки, деньги. В том числе в таких вопросах, которые Бао будут очень интересны.
Я выслушал исповедь продажной сволочи до конца. Затем поднялся с ящика.
— Это было неплохо, господин Приходько. Мне понравилось. Завтра повторите слово в слово, когда вам скажу. Сейчас распоряжусь, получите воды и хлеба.
Вышел из подвала на мороз, вдохнул полной грудью. После общения с очкариком осталось неприятное «послевкусие».
Впрочем, это все мелочи. Главное другое. Теперь у меня есть то, что губернатор непременно оценит и натянет Юаня по самые, прости господи, помидоры.