Маньчжурский гамбит 6

Глава 18

На товарную станцию я приехал в начале четвёртого.

Темень стояла такая, что дорогу различал больше на ощупь и наугад, чем глазами. Электрического освещения тут нет и не было отродясь. Светил только один керосиновый фонарь над воротами склада, да и тот еле теплился.

Место, где собирается обоз, мне указал Чжао.

Ответ от него пришёл вчера ближе к вечеру, с китайским мальчишкой лет двенадцати. Пацан вручил караульным сложенную вчетверо бумажку, дождался, пока Макар отдаст её мне в руки, потом развернулся и утопал в темноту. От денег отказался.

В записке было три строчки без обращения и без подписи.

«Хуан вписал нужное имя. Товарная станция, склады за угольной эстакадой. Быть к трём, выход в четыре. Встать в хвост, старшего слушать, лишнего не говорить».

Коротко и по делу. Чжао вообще лишних слов не тратит ни в разговоре, ни на бумаге.

Кобылу я направил к воротам, туда, где угадывались тёмные силуэты саней. Ехал шагом, потому что во дворе тут навалено всякого добра, и в темноте наскочить на что-нибудь проще простого.

Состояние было разбитое. Ночь выдалась паршивая.

Спал я часа два, если можно назвать сном то состояние, в котором ворочаешься и слушаешь, как в печке трещат дрова.

Всё остальное время ушло на подготовку. Осеев ковырялся с санями до полуночи, выпилил в передке гнездо, уложил туда мешочек с серебром, забил клином и замазал так, что я сам потом не нашёл с первого раза. Шаховская выдала необходимую одёжку — тулуп с чужого плеча, шапку, валенки. Всё ношеное, пахнущее чужим человеком и дымом.

А ближе к ночи я сел писать.

Вот это оказалось самым паршивым делом за весь день.

Для начала — дарственная на лесопилку. От руки, на обычном листе, без нотариуса и без печатей. Юридической силы у такой бумаги примерно как у детского рисунка, но Соломон Маркович сделает из неё правильный документ. Он и не такое проворачивал.

Лесопилку отписал Тимофею.

Не потому что казак умеет управляться с хозяйством. Не умеет и учиться не станет. Просто он единственный, кому здесь можно доверить двести человек, не опасаясь, что через месяц эти люди окажутся на улице.

Отдельной строкой указал Селиванова. Он должен остаться управляющим. А Корф начальником охраны. Оба при своих должностях, при своём жалованье, при своих правах. Чтобы Тимоха не наломал дров и чтобы никто из общины не сорвался с места.

Потом позвал барона.

Разговор вышел короткий, и Владимиру Николаевичу он не понравился с первой минуты.

Я выложил ему всё. Про золото в тоннеле — пятьдесят шагов от развилки, третья крепь после поворота. Про то, что производство надо продавать, желательно Ковальскому и по возможности как можно быстрее, если я не вернусь. Про свёрток с печатями Чжан Жуна, который следует передать Манью.

Сложнее всего было озвучить самое главное.

— Владимир Николаевич, как только всё уладите, уезжайте. Из Харбина надо уходить.

— Куда, ваше сиятельство?

— В Шанхай. Или дальше, куда получится. Но в Маньчжурии оставаться ни в коем случае нельзя.

— Помилуйте, зачем? Здесь двести человек при деле, при крыше, при хлебе…

— Пять лет, — сказал я. — Максимум пять лет, Владимир Николаевич. Потом здесь станет очень плохо. Настолько, что вспоминать эту зиму будете как счастливое время.

Корф выпрямился, помолчал секунд десять.

— Откуда вы это знаете?

— Не спрашивайте. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Просто поверьте. Я о вас всех беспокоюсь и без повода такое не скажу.

Барон не поверил. Это было написано на его физиономии крупными буквами. Но спорить не стал, потому как понял главное — я говорю серьёзно.

— И последнее. Тимофею про бумагу ни слова. Если вернусь, заберу её обратно.

— Ну а в другом случае?

— Скажете вахмистру правду.

Вот тут Корф всё-таки не выдержал.

— Ваше сиятельство…

— Ни в коем случае раньше не говорите, — повторил я. — Иначе он через час будет мчаться в сторону шпального двора с саблей в зубах. Вы его знаете.

Барон знал, поэтому просто козырнул и вышел.

Примечательно, что каждый раз, когда я произносил фразу «не вернусь», Корф морщился и отводил взгляд. Ему это не нравилось. Даже, наверное, пугало. Но он не пытался меня одёргивать или уговаривать остаться дома. За то время, что мы провели в Харбине, Владимир Николаевич понял, когда князь Арсеньев прислушается к совету, а когда поступит по-своему.

Мог ли я не ездить на шпальный двор вовсе? Конечно, мог. Но проблема сама не исчезнет. Красильников представляет для меня угрозу ничуть не меньше, чем майор Хондзё. Тем более когда при нём большой отряд вооружённых, опытных в войне людей. Сидеть и ждать, пока они всё-таки явятся на лесопилку, чтобы причинить вред общине? Увольте.

И ещё один момент. Я не испытывал страха. Чуйка настойчиво говорила мне — справишься, Серёга. Не из такого дерьма выбирались. Интуиция, которой вполне доверяю, настойчиво шептала — всё будет ровно. Поэтому все приготовления на случай невозвращения были скорее подстраховкой и разумным способом подстелить соломку для тех, кто мне дорог и кто поверил в князя Арсеньева. Не более.

Вот такой у меня вышел вечер.

Я вынырнул из воспоминаний, потому что кобыла остановилась сама. Дальше дороги не было — впереди чернели сани, составленные вдоль складской стены.

Приехали.

Я слез в снег.

Ноги после часа езды на санях затекли. Пришлось постоять, подержаться за оглоблю. Где-то впереди фыркали лошади, негромко переговаривались люди — коротко, в два-три слова, как говорят те, кто ещё не проснулся.

Я взял кобылу под уздцы и повёл её вдоль стены.

Саней было восемь. Мои выходили девятыми.

Разговор впереди оборвался, кто-то поднял керосинку. Пятно жёлтого света поползло по снегу, добралось до моих валенок и полезло вверх.

Навстречу мне вышли трое. Ещё пятеро остались возле саней.

Впереди топал невысокий кривоногий китаец в стёганом халате поверх ватника. Лет пятидесяти, лицо тёмное и плоское, как обожжённая доска. Левый глаз у него был полуприкрыт, но явно не потому, что китайцу так хотелось. Похоже на старую травму. Вдобавок он всё время подслеповато щурился, будто в лицо ему постоянно летел дым. Керосинку нёс сам, никому не отдавал.