Страница 49 из 62
Пока он копался в своих бумагах, ко мне подошёл мальчишка-рассыльный в жилетке не по размеру и вежливо поинтересовался, не желает ли его сиятельство чаю. Я не желал. Гастон, стоявший чуть позади, заявил, что не помешало бы. Вообще предлагали не ему, но мальчишка не осмелился возразить. К тому же все поняли, что француз со мной, чёрт его знает, кто он такой. Лучше уважить, чем пожалеть кипятку.
Через минуту французу принесли стакан в мельхиоровом подстаканнике, и он с этим стаканом отправился гулять по конторе.
Танкист неторопливо обошёл помещение по кругу. Постоял у окна, посмотрел на улицу. Изучил объявление под стеклом. Подошёл к напольным часам, наклонился, несколько секунд разглядывал механизм. Потом переместился к столику с газетами, взял верхнюю, повертел, положил обратно.
Оба господина проводили его настороженными взглядами. Мне даже показалось, что тот, который дремал, проснулся именно из-за Гастона.
Наконец конторщик закончил приготовления, обмакнул перо, что-то вписал в книгу. Затем перевернул вексель, вывел на обороте «уплачено» с числом, промокнул и аккуратно надорвал угол.
— В кассу, ваше сиятельство. Второе окно.
Кассир отсчитал сто десять монет серебром. Даяны шли столбиками по десять штук, каждый столбик он обворачивал полоской бумаги и укладывал в мешочек. Один даян взял отдельно, звякнул о мраморную плитку, послушал и остался доволен.
Правильно. Фальшивого серебра в Харбине хватает.
Мешочек вышел увесистый, фунтов на семь. Я сунул его во внутренний карман шубы, и шуба тут же перекосилась на левую сторону.
Вот оно. То самое, что завтра ляжет горкой на дощатый стол в бараке перед семёновцами. А сверху ещё присыплю наличными. Думаю, иенами. От продажи золотых слитков ещё достаточно осталось.
Гастон, к тому времени допивший чай и вернувший стакан мальчишке, посмотрел на моё перекошенное одеяние, поморщился.
— Князь, такое чувство, будто тебя паралич разбил и ты теперь весь какой-то кривой. Давай я к себе спрячу.
В общем-то, предложение было дельное, поэтому я без пререканий отдал мешочек с серебром лягушатнику. В конце концов, раньше то же самое для меня делал Тимофей. Пока вахмистр окончательно не выздоровел, можно и француза использовать как кошелёк на ножках.
Из конторы я вышел вполне довольный результатом. Плюс ещё в перспективе этот Викентий. Думаю, предложение он привезёт денежное и действительно выгодное.
Только уселись в пролётку, Гастон вдруг выдал:
— Хорошее место… Часы там английские, восемьсот девяностых годов. Ход тяжёлый, но идут ровно. И решётка на кассе слабая. Прутья тонкие, крепление в дереве. Ломается за минуту.
Я покосился на француза.
— Гастон… Надеюсь, это замечание было сделано чисто для поддержания беседы?
— Конечно, князь, — усмехнулся он. — Я же не безумец, чтобы всерьёз обдумывать ограбление общества взаимного кредита. — Потом помолчал и добавил со смешком: — Но если настанут плохие времена, мы знаем теперь, где взять денег.
На обратном пути заглянул к Ковальскому. Просто из вежливости, дело-то закрыто. К тому же «Виктория» всё равно находилась неподалёку.
Гастона взял с собой, оставлять его в пролётке было бы свинством. Тем более что серебро лежало у него в кармане, а я предпочитаю держать такие вещи в поле зрения.
Поляк был на месте, в ресторанном зале. О чём-то беседовал с персоналом за стойкой. Увидел меня и сразу пошёл навстречу.
— Получили деньги, Павел Александрович?
— Получили. Благодарю за точность, Юзеф Богданович.
— Точность — это не любезность, а порядок, — пожал плечами Ковальский. — Про четверг помните?
— Помню. К семи.
— К семи. — Он посмотрел на меня внимательно. — Люди будут любопытные, князь. Вопросы станут задавать. Про производство, про объёмы, про то, кто вам медь возит. Отвечайте, сколько сочтёте нужным, но не отмалчивайтесь. Молчание у нас ошибочно могут принять либо за слабость, либо за нечистоплотность.
— Учту.
Я протянул руку на прощание, и вот тут поляк на секунду задержал взгляд.
На моих пальцах.
Костяшки разбиты, под ногтями чёрное, на сгибах трещины. Вчера я честно два часа перед сном сначала таскал дрова, потом драил полы в столовой и кухне, чем довёл Арину до истерики. Она бегала за мной, пыталась отнять тряпку с ведром и голосила, что помрёт прямо сейчас, если его сиятельство не прекратит заниматься таким непотребством.
Ковальский ничего не сказал. Ни бровью не повёл, ни звука не издал. Просто мазнул взглядом, отпустил мою руку и открыл передо мной дверь.