В объятиях чудовища

43. Болит

Я стояла как вкопанная, уставившись на Демида в коридоре. Он был бледным, как привидение, держался за стену одной рукой — вторая, перебинтованная, висела плетью. Его глаза горели злостью, направленной на Алана, но когда он перевел взгляд на меня, в них мелькнуло что-то иное. Усталость? Вина? Я не могла разобрать.

Сердце колотилось, мысли путались: балетная школа, извращенец, парк… Что это значит? Демид знал меня раньше? Следил?

— Демид… — прошептала я, голос сорвался. — Ты… очнулся.

Он кивнул, не отрывая глаз от Алана, и рыкнул снова, низко, угрожающе:

— Алан. Ты когда заимел привычку в чужие дела нос совать?

Алан усмехнулся, но в его улыбке не было веселья — только холодная ирония. Он откинулся в кресле, скрестив руки.

— А что, Демыч? Девушка имеет право знать, почему ты её в оборот взял. Или боишься, что она теперь поймет, какой ты герой-маньяк?

Катя замерла с кистью в руке, её глаза метались между ними, но она молчала, явно привыкшая к таким стычкам.

Демид шагнул вперед, но пошатнулся, и мне пришлось подскочить, чтобы подхватить его под здоровую руку. Он был тяжелым, горячим от лихорадки, и от него пахло антисептиком и потом.

— Ева, отойди, — буркнул он, но не оттолкнул. Вместо этого оперся на меня, и мы вместе дошли до гостиной. Он рухнул на диван, тяжело дыша, и закрыл глаза на миг. — Алан, вали отсюда. Мы сами разберемся.

Алан встал, пожал плечами и кивнул Кате:

— Ладно, не кипятись. Мы с Катей на кухню. Кричи, если что.

Они ушли, оставив нас наедине. Тишина повисла тяжелая, как дым после взрыва. Я села напротив, сжимая кулаки, чтобы руки не дрожали.

— Объясни, — потребовала я тихо, но твердо. — Что Алан имел в виду? Ты… знал меня раньше? И в парке? Ты следил за мной? Демид, это ты… из-за тебя меня не взяли в академию? Тот преподаватель…

Он открыл глаза, и в них была буря. Смесь злости и чего-то глубокого, почти болезненного. Он потер лицо здоровой рукой, поморщился от боли.

— Не следил. Защищал. Тот ублюдок в твоей школе… он был мразью. Ломал девчонок, как игрушки. На него поступил заказ. Мы не чудовища и не трогаем невинных. Только вот таких уродов которые творят беспредел и зверства.

Слова ударили, как пощечина. Я вспомнила тот день — отказ из академии, мамин скандал, шепотки за спиной. “

Оценки завышали, потому что мамаша скандальная…”

А на самом деле…

— Разобрался? — переспросила я, голос дрожал. — Как? Избил? Убил? Демид, ты… ты разрушил мою мечту! Если бы не ты, может, меня взяли бы!

Он усмехнулся горько, но в глазах мелькнула тень вины.

— Мечту? С этим извращенцем? Он бы тебя сломал, Ева. Раздавил, как тех девчонок на видео. Я видел записи — плетки, слезы… Ты была следующей в его списке. Хрупкая, талантливая. Идеальная жертва. Я не мог допустить.

Я замерла, чувствуя, как мир рушится. Видео? Он знал? Следил не за мной, а за ним? Но парк…

— А парк? Тот мужчина, которого ты… — я не смогла договорить, ком в горле встал.

Демид кивнул, его голос стал тише, почти шепотом:

— Тот же тип. Другой извращенец. Он подкарауливал девушек в том парке. Ты ходила там каждый вечер после работы. Я… узнал. И вмешался. Избавил от дряни, потому что не мог смотреть, как ты рискуешь. С того дня в балетной школе, когда увидел тебя на сцене… ты была как лебедь. Хрупкая, но сильная. Я не смог отпустить. Решил защищать. Даже если для этого пришлось… сломать пару костей.

Слезы навернулись на глаза. Защищать? Или обладать? Это объясняло всё — его одержимость, ревность, то, как он влез в мою жизнь. Но это не оправдывало.

— Ты солгал мне, — прошептала я, голос сломался. — Придумал преследования, чтобы “спасти” меня от себя самого. Ты монстр, Демид. Ты разрушил мою жизнь, чтобы сделать её своей.

Он потянулся, взял мою руку в свою — нежно, несмотря на боль.

— Может, и монстр. Но для тебя — нет. Я люблю тебя, Ева. С того лебединого танца. И сделаю всё, чтобы тебя защитить. Даже от себя.

Я вырвала руку, встала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Любит? Это не любовь — это одержимость. Но почему тогда внутри так болит? Почему хочется верить?