В объятиях чудовища

37. Вместе

Я открыла глаза, и мир вокруг показался размытым, как будто я смотрела сквозь толстое стекло. Голова гудела, тело ныло от усталости, а в груди саднило при каждом вдохе. Первое, что я увидела, был Демид, сидящий на стуле у моей больничной койки. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли темные круги, словно он не спал несколько ночей. Он выглядел… сломленным? Нет, это не то слово. Скорее, как человек, который только что выдержал бурю и теперь ждет следующей волны.

— Ева? — Его голос был хриплым, полным беспокойства. Он наклонился ближе, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с ароматом кофе.

Я моргнула, пытаясь собраться с мыслями. Что случилось? Последнее, что я помнила, — это холодная вода, паника, а потом… тьма.

— Что… произошло? — прошептала я, голос сорвался, горло пересохло.

Демид взял мою руку в свою — осторожно, но твердо, как будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

— Ты упала в реку. Я вытащил тебя, но… ты была без сознания. Врачи сказали, что это переохлаждение и… — Он замолчал, сглотнув. — Пневмония. Твои легкие пострадали.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пневмония. Это объясняло боль в груди, эту тяжесть, которая не давала дышать свободно. Но внутри меня что-то сломалось. Не от болезни, а от всего, что накопилось. От его лжи, от его контроля, от этой удушающей близости, которую он навязывал. Я отвернулась, уставившись в белую стену палаты, и замолчала.

Демид попытался заговорить снова, его голос стал мягче, почти умоляющим:

— Ева, поговори со мной. Что ты чувствуешь? Тебе больно? Может, позвать врача?

Я не ответила. Просто закрыла глаза, притворяясь, что сплю. Но он не унимался.

— Ладно, молчи, если хочешь. Но знай: я тебя никуда не отпущу. Никуда, Ева. Ты не уйдешь от меня.

Его слова повисли в воздухе, как угроза, замаскированная под заботу. Я не шелохнулась, не открыла глаз.

И так продолжалось две недели — бесконечные дни в больнице, где он был рядом почти постоянно. Приносил еду, книги, даже цветы, но я игнорировала его полностью. Ни слова, ни взгляда. Только молчаливое сопротивление, которое, я надеялась, ранит его так же, как он ранил меня.

Наконец, настал день выписки. Демид принес мою одежду. Чистую, выглаженную, как будто из другого мира. Я оделась молча, взяла документы из рук медсестры и направилась к выходу. Но он перехватил меня у дверей, его рука на моем локте была твердой, неумолимой.

— Куда ты? — спросил он тихо, но в голосе сквозила сталь.

— Уеду. Отпусти.

Он не отпустил. Вместо этого подтолкнул меня к своей машине, усадил на переднее сиденье и пристегнул ремень. Как ребенку. Я попыталась вырваться, но силы были не равны. После болезни я была слаба, как котенок.

— Увези меня в общежитие, — потребовала я, глядя в окно.

Демид завел мотор, но не тронулся с места сразу. Его пальцы сжали руль.

— В твоем общежитии уже живет другой человек.

Я повернулась к нему резко, сердце заколотилось от ярости.

— Тогда увези меня к Максиму.

Его глаза потемнели, челюсти сжались с такой силой, что я услышала скрип зубов. Руль хрустнул под его пальцами… Он был в ярости, это было видно по каждой линии его лица.

— Ты не будешь жить с другим мужчиной, Ева. Ты моя.

— Я не вещь! — парировала я, голос дрожал от гнева. — Я не могу принадлежать тебе. Ты мне не хозяин!

Он повернулся ко мне, его взгляд был как удар. Интенсивный, неумолимый.

— Нет, ты ошибаешься. Ты принадлежишь мне. Хоть брыкайся, хоть кусайся, делай что хочешь, но ты будешь жить со мной.

— В качестве кого? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, несмотря на ком в горле. — Твоей домашней зверюшки?

Он отвел глаза на секунду, глядя на дорогу, а потом ответил, и в его тоне сквозила смесь уверенности и чего-то более глубокого, почти уязвимого:

— Ты будешь жить со мной в качестве моей женщины.

Я почувствовала, как щеки вспыхнули румянцем — от смущения, от злости, от всего сразу. Это было слишком интимно, слишком нагло.

— Я не буду с тобой спать! — рявкнула я, стараясь звучать решительно.

Он оскалился в усмешке — той самой, хищной, которая всегда заставляла мое сердце пропустить удар.

— Поверь мне, спать ты точно со мной не сможешь. Спать я тебе не дам.

Подтекст его слов ударил меня, как пощечина. Я отвернулась, скрестив руки на груди, и уставилась в окно демонстративно. Машина тронулась, и мы ехали в тишине, прерываемой только гулом мотора. Когда мы подъехали к его квартире, я не стала ждать. Выскочила из машины и хлопнула дверью так сильно, что стекла зазвенели.

Демид не отреагировал. Просто вышел следом. Я вошла в квартиру, села в зале на диван и… замерла. На спинке лежал мой плед. Из комнаты в общежитии, с выцветшим узором, который я любила накидывать на плечи холодными вечерами.

— Откуда он у тебя? — спросила я, не в силах сдержать удивление. — Это же из моей комнаты…

Он пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся.

— Я перевез все твои вещи к себе в дом.

Мои мысли закружились. Все? Нет, не все. Часть вещей осталась у родителей… Одежда, книги, мелочи, которые я не хотела таскать с собой. Но как он…

— Часть вещей все равно у родителей, — произнесла я, стараясь звучать спокойно. — И как ты положил меня в больницу без документов?

Демид подошел ближе, сел напротив меня на корточки, так что наши лица оказались на одном уровне. Он взял мои руки в свои и поднес к губам, целуя пальчики — нежно, почти благоговейно. Я замерла, пораженная этим жестом, его теплом, его… искренностью?

— Нет, от них я вещи тоже забрал, — сказал он тихо.

Я побледнела, кровь отхлынула от лица.

— Как забрал? — прошептала я.

— Ну вот так. Приехал и забрал. — Он улыбнулся, и в этой улыбке мелькнул дьявольский блеск — тот, что всегда предупреждал о буре.

— Что ты им сказал? — спросила я тихо, почти шепотом, боясь ответа.

— Я сказал им, что ты моя женщина. — Его глаза сияли, как будто это было самым естественным признанием в мире.

Я резко выдернула руку, шипя от злости:

— Отойди от меня! Уйди, видеть тебя не хочу!

Но он не отступил. Вместо этого сжал мои колени и дернул на себя, так что я немного завалилась на диване, мои бедра оказались рядом с его грудью. Он оперся на руки, нависая надо мной, его дыхание обжигало кожу.

— А придется, дорогая, — произнес он, голос низкий, полный обещания. — Придется.