В объятиях чудовища

— Чай бы… — сказала я, просто чтобы занять чем-то руки, чтобы они не дрожали.

Мы сидели на кухне. Я прижимала горячую кружку к ладоням, пытаясь выжечь из пальцев ледяной холод, сковавший их. Максим болтал о чем-то своем, пытаясь разрядить обстановку, вернуть меня в нормальность, которой больше не существовало.

— Кстати, мама звонила сегодня, — сказал он, отламывая кусок печенья. — Официально трудоустроилась! Наконец-то! Ты ж знаешь, она после школы долго искала что-то…

Я кивала, вгрызаясь в его слова, пытаясь зацепиться за эту нить обыденности, но у меня не получалось. Сквозь голос Макса прорывались другие звуки: шелест шелкового банта, гулкий стук сердца в тишине комнаты. Тетя Света. Повар в нашей старой школе. Добрая, вечно уставшая женщина, пахнущая булочками.

Я искренне обрадовалась за нее. Она, в отличие от моей матери, всегда меня поддерживала. Хоть я ей и чужая… Эта женщина пожертвовала всем ради своих сыновей, и сейчас, когда оба были «пристроены», она наконец-то позволила себе выдохнуть. Эта простая человеческая история была так далека от моего абсурдного ужаса, что от этого становилось еще горче.

— Это здорово, Макс! — Я постаралась вложить в голос всю теплоту, на какую была способна.

Он рассказал про новое кафе, про график. Я слушала, кивала, делала вид, что мне интересно. А внутри все кричало. О коробке. О яблоке. О завтрашнем дне, который уже стучался в дверь. Мы посмотрели на время. Было поздно.

— Ладно, героиня, — вздохнул Максим, забирая пустые кружки. — Пора баиньки. Утро вечера мудренее. Завтра подумаем, как твоих клоунов-соседей усмирить.

— Спасибо, Макс, — прошептала я, и в этом шепоте была вся моя измученная благодарность. — За все.

Тишина в квартире Макса была густой и плотной, как вата. Я осталась одна, и первым делом погасила свет, позволив темноте поглотить меня. Не просто укрылась, а зарылась с головой в прохладную ткань дивана, пытаясь построить хоть какую-то крепость между собой и миром. Здесь пахло иначе. Не пылью и одиночеством моей комнаты, а Максом, сладковатым ароматом недавнего печенья, покоем. Здесь было тепло. И здесь было безопасно. Эти стены были щитом. Никто не мог войти без спроса. Не было нависающей над душой черной коробки, не было прикосновения того омерзительного кружева, не было леденящего взгляда Милы, врезавшегося в память, как заноза.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь выдохнуть из легких, из мышц, из самой души — весь этот день, липкий и тяжелый, как вар. Мозг, измученный страхом, цеплялся за призрачные надежды. Может, все обойдется? Может, это был просто чей-то жуткий, изощренный розыгрыш? Олюня, решившая добить меня? Одна из ее свиты, жаждавшая выслужиться? Может, ему, этому призраку в капюшоне, наконец, надоест меня преследовать, и он оставит в покое? Эта мысль была тонкой, как паутинка, и такой же хрупкой. Но в этой тишине, под этим надежным кровом, она казалась чуть более реальной.

3:00

Глубокая ночь. Я проваливалась в тяжелую, беспокойную дрему, где образы Оли, Милы и черной коробки сплетались в кошмарный клубок, когда резкий звук разорвал тишину.

Один раз.

Коротко.

Зловеще.

Ледяная волна страха, знакомая и оттого еще более ненавистная, выдернула меня из полудремоты. Я замерла, не дыша, превратившись в один большой слух. Потом, движением, замедленным и вязким, как в дурном сне, протянула руку к тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Экран светился тусклым, призрачным светом. Одно новое сообщение. С неизвестного номера.

Дрожащим пальцем, почти не чувствуя его, я открыла СМС. На черном фоне светились четыре слова, будто выжженные кислотой прямо на сетчатке глаз:

Я тебя предупреждал.

Сообщение пришло ровно в 3:00. Время призраков. Время, когда стирается грань между реальностью и кошмаром. Я сидела в темноте чужой комнаты, прижав телефон к груди, чувствуя его холод. Весь короткий миг ложной безопасности рухнул, рассыпался в прах. Завтра наступило уже сейчас.