Страница 92 из 153
Я вернулся в кабинет и записал в блокноте фамилии тех, кого только что проверил. Рядом поставил не оценки, а вопросы: кто дежурил до смены, почему обход записывают после него, видел ли кто человека у склада. Мне пришлось трижды зачеркнуть начатое слово «надёжность». Такую графу нельзя заполнить без дела. Её легко заполнить по тому, как долго человек молчал под моим взглядом.
До позднего часа оставались два свободных стула, горячая печь и ни одного обязательного доклада. Я сел в одном стуле, положил ноги ближе к огню. Тело само тянулось поставить вторую ногу определённым образом, а боль в плече заставила сразу поправить положение. Этот человек полжизни берег руку; мебель и люди вокруг него научились делать то же самое.
Можно было отдать часть власти Вышинскому и объявить, что отныне только прокурор решает, кого брать. Потом прокурор поймёт, что для сохранения должности достаточно угадать желание Сталина, и мои же люди начнут искать обвинения до моего вопроса. Другой подписью нельзя было вылечить страх. Требовалось менять цену ошибки: чтобы подписавший ложь лишался власти, а затронутый человек выходил живым.
Я поднялся и прошёлся по комнате. После четвёртого круга стало ясно, что усталость пытается выдать себя за бесполезность всей работы. Сегодня трое людей вышли из камер; Горин от этого не воскрес. В голове уже складывался счёт, которым прежний хозяин оправдал бы и десять погибших, если счёл нужным сохранить пятерых командиров.
Я достал папиросу, подержал её между пальцами и вернул в портсигар. Печь горела, рука ныла, и мне хотелось, чтобы дым вернул простое спокойствие. Я открыл окно на минуту, холодный воздух заставил закрыть ворот. Это не решало ничего в стране, зато возвращало меня в комнату, где нужно было сейчас принять одно решение и отложить другое.
Я составил для себя короткий порядок. Когда возникает желание убрать человека только потому, что он стал неудобен, не подписывать первый лист. Выйти из-за стола, назвать вслух конкретное действие этого человека, затем спросить, есть ли свидетель и кого заденет приказ. Если ответить нечем, бумага остаётся без подписи до утра. Этот порядок мог сорваться. Но сегодня я ещё способен был им воспользоваться.
Из коридора донеслись два негромких удара. Повар стучал не в кабинет, а в дверь кладовой: там перегорела лампа. Он позвал истопника, тот принёс запасную. Я смотрел, как они справились за несколько минут и не попросили моего разрешения. Это была граница власти, которую никто не объявлял, но которая делала дом пригодным для жизни.
Марья Ивановна вернулась за тарелкой, увидела открытый портсигар и спросила, вынести ли пепельницу. Я сказал, что пока нет. Она убрала посуду, оставив стакан воды. После её ухода я заметил, что повар действительно не принёс лишнего мяса. Он запомнил простую просьбу и не стал объяснять её начальнику охраны как изменение здоровья вождя.
— Мельникова нашли у товарного двора, — сообщил по телефону Поскрёбышев. Тот не сопротивлялся, попросил воды и признал, что брал ключ от комнаты за стеллажом. О школьном звонке сказал лишь: «Мне велели проверить связь». От кого велели, пока не называл. Я спросил, кто держит его сейчас. Поскрёбышев ответил: военный прокурор, без Ежова.
— Есть новости о человеке у сейфа Иванова? — спросил я. Сторож вспомнил туфли с резиновыми накладками, какие носили служащие, много ходившие по каменным полам. Это описание подходило половине города. Я велел не пересылать его под названием «портрет убийцы». Сторож должен был вспомнить сам, где человек остановился и чья дверь открылась.
— Есть ещё отметка из области, — сообщил Поскрёбышев. — «Приказ товарища Сталина ожидается». Человека пока держали под наблюдением, но готовили помещение. Я попросил показать прокурору эту помету; пусть начальник решит, есть ли у него собственные основания для дела. Вся страна не перестраивалась за одну ночь.
Я повесил трубку и заметил, что карандаш снова у меня в руке. Синим грифелем я уже провёл черту под фамилией Мельникова, хотя не собирался писать. Четыре минуты разговора — и рука сделала маленькое привычное движение, будто линия помогала удержать человека на месте. Я стёр её пальцем; на подушечке осталась синяя пыль.
Это можно было принять за обыкновенную рассеянность. Но перед фотографией Тухачевского рассеянность становилась инструментом. Крест поверх гимнастёрки тоже нарисовал человек, который мог потом сказать, что думал о чём-то другом. Я закрыл папку, положил карандаш рядом и не касался бумаги, пока не дочитал объяснение прокурора.
К ночи левая рука начала болеть даже без движения. Врач мог дать мазь, но доклад о вызове врача уйдёт в Москву раньше мази. Я размял плечо и заставил себя не поднимать правую руку, чтобы проверить амплитуду левой. Она дошла до уровня груди, дальше пошла боль. Этого хватало для обычной жизни и не хватало для фантазии, будто тело хозяина слушается так же полно, как его охрана.
Внутренний Сталин не требовал закурить. Я сам выбрал папиросу, когда стало тяжело различать усталость и раздражение. Первая затяжка принесла знакомое облегчение, но вместе с ним вернулась уверенность, будто любой вопрос можно решить одним коротким «снять». Я поставил портсигар перед собой и оставил папиросу догорать. Табак помог удержать руки на столе, а головы он не освобождал.
Через несколько минут Марья Ивановна осторожно вошла за закрытой ставней. Она заметила дым и приоткрыла окно, как делала это много лет. В прошлый раз, когда Светлана поступила так же, я спорил с собой и сумел не сделать ребёнка приманкой. Здесь женщина не знала ни о ребёнке, ни о споре. Она просто привыкла проветривать комнату за хозяином.
— Оставьте форточку, — сказал я. — И если я забуду закрыть её, напомните. Она ответила, что всегда закрывает сама после моего ухода. Я попросил на этот раз напомнить лично. Небольшая просьба поставила её в неудобное положение: чтобы напомнить, нужно было снова заговорить с человеком, который привык, что ему молчат.
Она кивнула не сразу. Я видел, как она выбирает между моими словами и привычкой прежнего Сталина. Из-за этого выбора мне не стало лучше, но теперь я понимал цену домашних перемен: одного моего желания мало. Людям нужно время убедиться, что за прямой ответ действительно не последует расплата.