Страница 86 из 153
Глава 22. Без приказа
«Товарищ Сталин слушает». Директор записал эту фразу, чтобы потом не забыть, почему поверил звонку. Я провёл ногтем по вдавленным буквам на странице. Человек мог войти в мой кабинет, поднять трубку и представиться мной; ещё раньше кто-то должен был убедить директора проверить указание именно по этому номеру.
— Список тех, кто был на этаже во время заседания, — сказал я Поскрёбышеву. — Отдельно телефонисток, дежурного и людей, входивших по хозяйственным пропускам. Кабинет пока не закрывать. Если там есть второй аппарат, хочу увидеть его работающим.
Поскрёбышев сверил часы директора с журналом заседания. Разница составляла две минуты. На заседании я сидел рядом с Ворошиловым и спорил о сроках армейского ремонта. Вставал только один раз, чтобы подойти к карте. Молотов и ещё четверо подтвердили бы это без протокола. Меня не было в кабинете.
Сафонов принёс схему телефонной проводки. Номер оканчивался на шестьдесят четыре, линия входила в мою комнату через стол секретаря. На той же линии стояла переговорная трубка в маленькой комнате за стеллажом. Ею пользовались, когда проверяли связь; в описи имущества трубка числилась снятой весной.
Мы прошли туда втроём. Дверь открывалась обычным ключом из набора хозяйственного дежурного. На столике лежали пыльная отвертка, два мотка шнура и аппарат, по которому можно было принять вызов, не поднимая трубку с моего стола. Пыль вокруг аппарата была сдвинута недавно. Остальная комната простояла закрытой месяцами.
— Кто подписал снятие? — спросил я. Сафонов назвал начальника связи Пахомова. Монтажник доложил о демонтаже, Пахомов принял бумагу, кладовщик закрыл ведомость. Аппарат остался на месте. Три человека выполнили по одной записи, и ни один не отвечал за линию, которая позволяла говорить от моего имени.
Пахомова привели без конвоя. Он честно сказал, что весной проверял только бумагу: техника отвлекли на другую работу, а комнату сочли пустой. После первой новости о поддельном приказе он собирался снять аппарат, но не успел. Не спросил разрешения, потому что подозревал: запретят и поставят возле него охранника.
Книгу ключей вёл младший дежурный Лапин. В нужный день он выдавал набор «для устранения шума на линии». Расписался мастер, присланный из комиссии Ежова, но выдал ключи сам Лапин, не выяснив, зачем тому проход за стеллаж. Дежурный показал подпись с плохо выведенной буквой. Это был Мельников.
Мельников уже находился под наблюдением. Последний раз его видели с портфелем на Большой Дмитровке; человек с перевязанным пальцем увёз один список, а сам он исчез после встречи. Я не позволил переписывать его фамилию в графу «организатор». Пока у нас был человек, которому выдали ключ, и несколько начальников, каждый из которых разрешил не смотреть на дверь.
Вышинский приехал к концу осмотра. Он предложил сразу взять Лапина, Пахомова и двух монтажников. От троих можно было получить час звонка, от четвёртого — фамилию человека за аппаратом. Я попросил показать, какие из этих сведений нельзя установить без камеры. Вышинский оглядел журнал на столе и убрал блокнот.
— Если обыскать комнату и выйти, они предупредят своих, — сказал он. Я ответил, что прокуратура останется у аппарата, охрана проверит выходы, а люди сохранят право говорить то, что видели. Слишком много смертей уже началось с желания ускорить разговор. Горин не прожил и суток после «личного указания».
На стол принесли первое сообщение из Воронежа. Областной начальник отменил распоряжение по восьми фамилиям, но троих уже увезли в районные камеры. Начальники районов ждали письменной отмены: арестовали они по телефону и теперь боялись выпускать по телефону. Двое пытались получить распоряжение непосредственно от моего секретаря.
— Выпустить живых сейчас, — сказал я Вышинскому. — Прокурор поедет с письменным удостоверением и заберёт книги учёта. Пусть составят акт, кому и когда открыли дверь. Если есть другое законное основание держать человека, принесут его вам, не областному НКВД.
Вышинский предупредил, что начальник управления потребует моей подписи под каждым освобождением. Я взял бланк и написал приказ об остановке всей операции по списку. Подписал при нём, назвал семь действительных фамилий и контрольную восьмую, которой не существовало. Копию отправили через военную прокуратуру и по отдельной линии связи.
Настоящих людей из нашей ловушки охраняли в Москве. Но в области взяли тех, чьи фамилии совпали с настоящими, и даже попытались найти контрольного архивиста из списка Ежова. В документах вымышленный человек успел получить розыскную карточку. Его дело заведут без рождения, работы и адреса, если вовремя не вырвать первую страницу.
Вышинский вернулся с папкой школьных звонков. Первая телефонистка помнила мужчину, просившего соединить с директором от имени кремлёвской приёмной. Она спросила фамилию, получила ответ «помощник товарища Сталина» и соединила. Когда директор перезвонил на названный добавочный, другая телефонистка увидела рабочую линию и пропустила вызов.
— Почему не назвала дежурного? — спросил я. Вышинский показал объяснение. Называть фамилию требовали для междугородней связи и ведомственного отчёта; звонки с кремлёвских добавочных отмечали номером. Приёмная уже подтверждала такие просьбы много раз. Проверять саму проверку телефонистке не приходило в голову.
Моя фамилия расползалась по стране таким же способом. Областной начальник видел «личное указание» и не спрашивал, откуда бланк. Районный исполнитель получал от областного начальника звонок и считал, что тот видел бланк. Конвойный принимал задержанного, потому что исполнитель отвечал за основание. В конце Горин умирал в машине, а каждый участник цепи мог сказать правду: он только сделал свою работу.
Я знал продолжение этой работы. Потом начальники будут ждать не фамилию виновного, а цифру, сколько людей положено изъять. Просить добавочные лимиты, как просят вагоны под груз. Один подпишет сводку, другой заберёт соседку после ночной смены, третий напишет, что признание получено добровольно. В глазах каждого ответственность окажется у того, кто сидит выше.
Ежов станет мастером таких промежутков. Его будущие подчинённые не обязательно будут верить в большой заговор. Им достаточно понять, что требуемый результат важнее имени на бумаге. Сталин выстроит лестницу, где любое дурное решение можно вынести на ступень ниже, а наверх придёт число выполненных дел. Потом на той же лестнице арестуют самого Ежова.