Страница 59 из 153
В прежней истории эта привычка станет государственным правилом. Приказ НКВД о жёнах изменников Родины ещё только появится в августе 1937 года, но аппарат уже учился считать семью продолжением обвиняемого. Женщину отправят в лагерь не за её поступок, а за постель, стол и общую фамилию. Детей раздадут по приёмникам и детским домам, сменят документы, разорвут между областями. Для машины родство станет готовым доказательством.
Наверх будут уходить сводки о раскрытых организациях. Внизу останутся комнаты, пальто, пайки и должности. Террор держался не только на страхе перед Сталиным. Он создавал тысячи мелких выгод. Сосед получал квадратные метры, начальник — вакансию, следователь — выполненный план, доносчик — возможность расплатиться за старую обиду. Чужой арест превращался в очередь за вещами живого человека.
Сталину такая очередь была удобна. Он не мог лично написать миллионы доносов и опечатать каждую дверь. Зато мог построить страну, где люди делали это сами, потому что наверху заранее обещали безнаказанность. Одним давали право бояться, другим — право пользоваться страхом. Потом обе группы называли народной поддержкой.
Я мог сейчас разогнать жилищный отдел, посадить управдома и вернуть Лавровым печать, снятую с двери. Завтра на их место пришли бы другие. Бумага о комнате уже прошла тот же путь, что дело Сомова: донос, готовое решение, обещанная награда. Если выдернуть одного исполнителя, канал спрячется и найдёт новую семью.
Внутри поднялся короткий сталинский ответ. Взять всех. Управдома, понятых, жильца, жену. Допросить отдельно. Один заговорит. Комнату опечатать. Район закрыть до утра.
Рука уже потянулась к коробке с «Герцеговиной Флор». Я набил трубку, раскурил её от настольной зажигалки и несколько раз затянулся. Табак не успокаивал. Он отделял чужую готовую мысль от решения, под которым придётся поставить мою подпись.
Я не стану брать семью. Не стану и спасать систему от собственной жадности. Если комната была платой за донос, комнатой её и поймаем.
— Соедините с Петровым, — сказал я. Разговор провели через аппарат в квартире этажом ниже. Он выслушал приказ, не перебивая. До утра ему предстояло добыть у управдома весь список помещений, обещанных за услуги, но не забирать бумагу силой и не называть Кремль. Когда Петров спросил, чем платить, я ответил: тем же, чем платили ему.
Петров понял сразу. Он должен был пообещать управдому не два метра, а отдельную комнату. Настоящей комнаты я ему не давал. Я разрешал использовать надежду, на которой этот человек уже продал чужую семью.
— А если попросит ордер? — спросил Петров. Я велел показать, что он умеет обходиться без ордера, но руками человека не трогать: за ним следил прокурор.
Петров хмыкнул и спросил, останется ли обещание в силе, если список окажется полезным. Я сказал, что его собственная комната останется там, где находится. Для него это было больше, чем он ожидал получить.
В полночь управдом вернулся во двор. Посыльный опаздывал. Петров встретил его возле сараев, показал старое милицейское удостоверение и сообщил, что квартира Лаврова снята с выдачи. Взамен он предложил две комнаты на Мясницкой, освобождавшиеся после ареста бухгалтера с женой.
Управдом возмутился не арестом, а тем, что список прошёл мимо него. Петров назвал номер дома и этаж. Адрес ему передал прокурор: бухгалтер существовал, но жил в другом районе, был на свободе и не собирался освобождать ни одной комнаты.
— На Мясницкой всё Центральный район забирает. Бауманскому там не дадут, — возразил управдом и потребовал бумагу. Петров пообещал принести её утром, а сейчас назвать фамилию: кто первым поставит печать, тот и получит метры.
Управдом назвал фамилию заместителя заведующего жилищным отделом и потребовал вписать свою жену, а не себя. Потом достал из-за голенища сложенную вчетверо карточку. На лицевой стороне стоял адрес Лаврова, номер комнаты и две буквы. Оборот Петров не увидел: управдом сразу убрал карточку.
Посыльный появился через пять минут. Молодой мужчина в рабочем пальто подошёл со стороны трамвайной остановки, произнёс одно слово и получил от управдома отчёт. Петров слышал только ответ: «Опись закончена». Карточка осталась у управдома. Посыльный ушёл тем же путём.
Человек прокурора пошёл за ним. Через два квартала мужчина сел в грузовой трамвай, спрыгнул на повороте и исчез в проходном дворе. Задерживать его не приказали. Он унёс лицо, походку и направление, но не принёс фамилии.
Управдома взяли возле подъезда. Он не сопротивлялся, только потребовал вернуть карточку, которую Петров вытащил из его кармана. На обороте была пустая строка. Ни нового пароля, ни подписи там не оказалось.
Первый адрес дал исполнителя, но не вывел к ящикам. Человек, державший картотеку, проверил связь и оставил управдома отвечать за всё. К утру он узнает о задержании и сменит квартиры. У нас оставалось несколько часов, чтобы предложить ему более дорогую добычу.
* * *
Сомов приехал в Кремль после семи утра. Правую руку он уже не перевязывал, но два пальца сгибались не до конца. Под мышкой держал три заводских журнала. На обложке верхнего масляным карандашом было написано: «Коробки передач. Приёмка».
— Домой заходили? Из жилищного отдела приходили? — спросил я. Сомов ответил, что ночевал дома: Анна иначе не пустила бы. Затем положил журналы на стол. Вчера управдом потребовал справку, что инженер действительно работает на заводе. Печать прокуратуры занимала половину листа, но управдом всё равно предупредил: охрана у проходной не считается постоянной работой.
— Поэтому вас вызвали не только за коробками, — сказал я. — Политическое дело по вам прекращается сегодня. Подписку о невыезде снимут. Охрану у квартиры уберут.
Сомов не поблагодарил. Он спросил, кто примет спорную партию после снятия обвинения. Девятьсот сорок коробок передач стояли на заводской площадке с весны. В двух цехах сменили подшипники и заново нарезали часть шестерён, но военная приёмка отказывалась подписывать общую ведомость.
— Сколько исправных? — спросил я. Сомов назвал семьсот восемьдесят две. Сто одиннадцать требовали замены вторичного вала, сорок семь — полной разборки. В акте оставили только два возможных ответа: либо все хорошие, либо все вредительские. Других граф не было.