Страница 135 из 153
Я повесил шапку на крючок. Она показала тетрадь с завернутыми углами, где между страницами держала ещё один лист. — Это не уроки. Я вчера просила посмотреть рисунок, а ты сказал, что после всех бумаг. — Бумаги закончились на сегодня, — ответил я. Она не поверила слову «закончились», но пошла к столу, где уже стояли тарелки.
Василий сидел у окна с деревянной моделью самолёта. У крыла отходила тонкая планка; он держал её пальцами, не позволяя клею схватиться криво. Когда я вошёл, он отложил модель и встал. — Садись, — сказал я. Он сел только после того, как я поставил свою тарелку. Светлана сдвинула тетрадь, чтобы рядом нашлось место самолёту, и брат тут же отодвинул её обратно.
За ужином подали суп, картофель и рыбу. Светлана считала, сколько времени я трачу на разговор с Василием и сколько ей достанется. Я спросил, когда у него сломалось крыло. — Не сломалось. Поставили под чужую папку, планку повело. — Можно поправить? — Если не трогать до утра. Он смотрел на меня, пока я убирал руку от модели. Я оставил самолёт перед ним и взял ложку.
Светлана раскрыла тетрадь поперёк стола. На рисунке она нарисовала дом, забор, калитку и двух людей. Один стоял снаружи и держал в руке портфель. — Кто это? — спросил я. — Ты должен сам понять. Она не дала рассмотреть подписи под домом и заслонила их ладонью. Василий посмотрел искоса: — Часовой. — Ты видел подпись! — возразила она.
Я назвал человека у калитки соседским почтальоном. Светлана покачала головой: портфель нарисован квадратным, чтобы было понятно, что там книги. Это учительница пришла за забытым учебником.
— Почему не входит? — спросил я. Девочка показала на калитку: — Ей не открыли. Никто не знал, можно ли её пускать, если ты дома. Она говорила о нарисованном доме, но смотрела на нашу настоящую дверь.
На прошлой неделе я запретил менять охрану ребёнка по чужому звонку. Приказ защитил Светлану, но у ворот всё равно спрашивали, чего я хочу. Ни дежурный, ни учительница не знали, где кончается безопасность и начинается страх нарушить слово человека, чью дочь называли Хозяйкой. Я попросил девочку дорисовать рядом человека, который отвечает за калитку. Она нарисовала себя.
— Значит, я могу всех пускать? — спросила она. — Ты можешь сказать взрослому, кого ждёшь, — ответил я. — Проверять пропуск будет он. — А если он не пустит? — Придёшь ко мне и скажешь. Она захлопнула тетрадь: в нарисованном доме получалось свободнее, чем здесь. Я попросил показать страницу ещё раз и переставил пустую тарелку, чтобы она могла разложить лист целиком.
Василий спросил, отчего я осматриваю всё так, словно ищу ошибку. — Здесь не доклад, — сказал он. У него планка всё ещё не держалась на крыле.
Я не ответил сразу и посмотрел на ботинок Светланы у двери: она оставила грязь на стене, а никто не осмелился попросить убрать. Я попросил её сделать это после еды. Она подняла глаза, дождалась, не последует ли для кого-то наказание, и кивнула.
Когда принесли чай, Василий отложил нож. — У меня в школе взрослые перестали здороваться с отцами некоторых ребят. Вчера один пришёл за сыном, а другой прошёл мимо. Они раньше вместе стояли у ворот. Светлана сказала, что её учительница здоровается со всеми. Василий попросил её не объяснять за людей, которых она не видела.
— Это связано с тем мальчиком, с которым ты дрался? — спросил я. — С ним тоже. Его отца вернули на работу, как ты велел. Теперь с ним разговаривают тише, чем когда его сняли. Он старается не ждать сына у школы. Василий взял чашку за край и не пил. — Это я его ударил. Почему взрослые боятся его отца?
Я хотел сказать, что никто не обязан бояться. Пустая фраза: мальчик видел их лица у ворот лучше меня. — Потому что сначала его уволили без дела, а потом я приказал вернуть, — сказал я. — Для них оба раза решало моё имя. — Значит, с ним опасно дружить? — спросил Василий. — Нет. Опасно думать вместо меня, что я завтра решу по его знакомым.
Он поставил чашку так резко, что чай дошёл до края. — Они и думают. Даже когда ты ничего не говоришь. Мальчик теперь сидит со мной за одной партой, и учительница спрашивает, удобно ли нам. Раньше она сама решала, кто где сидит. — Тебе удобно? — спросил я. — Не спрашивал у него. По правде, мне тоже хотелось сначала узнать, кто теперь поставил их рядом.
Василий не просил вернуть друга на прежнее место. Он хотел, чтобы я объяснил перемену, которую видел, когда меня там не было. Я мог вызвать директора и получить правильный ответ уже утром. От этого у школьных ворот начали бы здороваться ещё ровнее. Вместо звонка я попросил Василия спросить самого мальчика, хочет ли тот сидеть рядом.
— Если он скажет нет? — спросил сын. — Пересядешь. — Учительница спросит почему. — Скажи, что так удобнее вам обоим. Не называй меня. Он взглянул на Светлану. Та старательно убрала тетрадь от капли чая. Василий поднял мокрую ложку и подложил под чашку блюдце; больше эту тему за ужином не развивал.
Светлана потребовала обещанную партию в шашки. Доску принесли, пока Василий осторожно снимал зажим с крыла. Дочь расставила мои шашки сама и оставила одну у самого края: — Ты тогда всё равно выиграл. Я показал ей лишнюю клетку. Она пересчитала фигуры и сказала, что вчерашний результат теперь не считается. Я согласился. Иначе пришлось бы вызвать свидетелей и по этому делу.
Она не любила, когда я играл осторожно из жалости. Первый ход сделала быстро, второй обдумывала дольше и велела никому за дверью не подсказывать. В коридоре шёл человек охраны, подошва задела порог. Светлана остановила руку над доской. — Он из-за меня тут ходит? — И из-за меня. — Когда я уеду в школу, он будет ходить без нас? Я признал: да, у него такая служба.
— Можно ему хотя бы не стоять у самой двери? — спросила она. Я попросил дежурного перенести пост к входу в коридор, сохранив обзор лестницы. Человек проверил, видна ли оттуда дверь, и остался у нового места. Светлана сделала ход только после его шагов. Она не получила власть уволить часового; получила возможность не слышать его возле каждой партии.
Я проиграл две шашки и увидел, что Василий не смотрит на игру. Он прижал починенное крыло книгой, попросил разрешения оставить её на ночь и выбрал самый тонкий том из ближнего шкафа. Светлана подняла голову: — Только не мою тетрадь. — Я её и не брал, — сказал он. Тонкая книга оказалась сборником рассказов, который вчера лежал в библиотеке рядом со сталинской пометой.