Страница 134 из 153
Глава 34. Дом после манёвра
— Позовите Тухачевского сюда, — сказал я Крылову. Он держал приглашение за край, не касаясь строки с подписью. Ворошилов стоял рядом. Никто ещё не успел вынести конверт с полевого поста, и маршалу, чьим именем звали его ночью, было до нас несколько десятков шагов.
Тухачевский пришёл с журналом радиста, который я просил его проверить. Крылов положил письмо на пустой стол лицом к нему. Маршал прочёл место встречи, время, своё имя внизу. — Я такого приглашения не давал. Сегодня вечером я должен принять доклад о связи, — сказал он. — Где взяли? — У курьера округа. Передал ему Селиванов.
— Курьер ещё здесь? — спросил Тухачевский. Я указал на дверь под охраной. Он повернулся к Ворошилову: — Если вам нужен разговор со мной, назначу его при людях и сам явлюсь. Ночью в чужой мастерской я не собираюсь обсуждать вашу работу. Ворошилов кивнул, но от стола не отошёл. Его имя стояло на конверте, мой приказ охране ещё не успел сделать это имя безопасным.
Крылов не стал просить маршала изображать удивление ради протокола. Он спросил, кто знал о его вечернем докладе и где обычно лежат образцы его подписи. Тухачевский назвал секретариат, штаб и бумаги о присвоении звания. За последние недели его фамилия шла по десяткам подлинных листов. Изобразить подпись можно было, не заходя к нему в кабинет.
Я велел прокурору вложить приглашение обратно и снять с него запись для сравнения у двух независимых писарей. Само сходство почерка ничего не решало. Решало другое: у курьера не было поручения от Тухачевского, а у маршала не было причины выводить Ворошилова из охраны. Если оставить бумагу в обороте хотя бы до ночи, ею ещё успеют приказать часовому пропустить нужного человека.
— Встречи не будет, — сказал я Ворошилову. — Вас проводят домой по проверенному маршруту. Никаких поздних вызовов без звонка мне или Крылову.
Он потребовал не запирать его в собственном доме, пока неизвестный человек гуляет с чужими подписями. — Вы останетесь наркомом обороны и завтра примете ремонтников, — ответил я. — Для этого сегодня не надо ехать туда, куда вас зовёт Селиванов.
Тухачевский попросил разрешения самому осмотреть место, указанное в письме. — Осмотрит прокурор, — сказал я. — Вы останетесь на виду. Пусть человеку, приготовившему встречу, не достанется ни один из вас.
Маршал оставил журнал радиста на столе и попросил передать ему результат проверки подписи. Ворошилов забрал журнал: утром они собирались спорить о его содержимом уже в наркомате.
Курьера привели отдельно. Крылов при нём повторил время, когда тот взял конверт у Селиванова, и записал фамилию дежурного, выдавшего первоначальное поручение.
Курьер говорил без подсказки: он должен был доставить хозяйственную расписку, письмо получил во дворе и не спросил, кто уполномочил Селиванова говорить от имени маршала. Его собственное удостоверение было подлинным. Именно поэтому ему открыли бы ворота.
— Знали, куда зовут наркома? — спросил я. — Нет, товарищ Сталин. Конверт не вскрывал. — Тогда покажете прокурору двор и человека, который вложил его вам в руку. Курьер поднялся сразу, но Крылов остановил: сначала ему надо было закончить показания о пропуске. Я приказал оставить его живым свидетелем под охраной прокуратуры, без доступа к другим задержанным.
Сафонов доложил, что Селиванов ещё находится в окружном управлении. После задержания курьера у него отняли разовый лист и предложили назвать сотрудника, который посоветовал вчерашний порядок допуска.
Он назвал канцелярию, но фамилию не дал. Я велел не устраивать ночной облавы по всем столам: сохранённый журнал выдачи и два дежурных дадут точнее, кто видел отмену и всё же поставил печать.
Прокурор отправил людей к указанной в приглашении мастерской. Оба входа взяли под наблюдение, рабочим разрешили закончить смену и выйти обычной дорогой. Ворошилова там не будет; при попытке провести от его имени автомобиль задержат водителя и спросят письменное основание. Никакой подмены маршала и стрельбы в темноте я не разрешал. Чужую ловушку не стоило делать своей.
На полевом столе лежала ведомость прошедшего учения. Егоров обвёл фамилию младшего командира, который вывел колонну после обрыва связи: Корнеев. Я запомнил её не ради награды. В новом порядке этот человек не должен был завтра объяснять Особому отделу, кто посоветовал ему запасную дорогу. Я попросил дать Корнееву копию отметки о решении на месте, а оригинал оставить при штабе.
Ворошилов увидел, как я взял лист. — Мне нужны такие люди, — сказал он. — А мне нужно, чтобы вы знали их по работе, прежде чем получите от кого-нибудь выписку об их друзьях, — ответил я. Он сложил журнал радиста с ведомостью и ушёл к автомобилю. Охрана проверила водителя, не меняя его на человека из прибывшей поздно группы.
Перед отъездом я велел соединить Тухачевского и Ворошилова по проверенной линии через штаб, хотя они только что стояли рядом. Оба назвали свои вечерние местонахождения при Крылове.
Если ночью поступит второе приглашение или приказ о выезде, дежурный услышит от двух живых людей, что такого приказа нет. Военная прокуратура получила те же слова отдельно, без копии через канцелярию округа.
У входа Поскрёбышев ждал с домашней запиской. Светлана спрашивала, помню ли я про её тетрадь. Он не объяснял, почему вынес лист сюда: видел, сколько раз за последние дни я возвращался домой после того, как дети ложились. Я попросил подготовить машину и по пути не назначать мне встреч. Секретарь убрал служебный список и оставил на сиденье только записку дочери.
Дома дежурный хотел перечислить смены охраны. Я остановил его у входа: после ужина он назовёт только новые лица, если такие появились. В прихожей стояли школьные ботинки Светланы; один она оставила мокрой подошвой к стене. На столике рядом лежала сложенная бумага с рисунком, который она принесла мне вчера в библиотеку и с которым я тогда не успел разобраться.
Она встретила меня до того, как я снял пальто. — Ты опять говоришь «после ужина»? — спросила она. — Сегодня нет. — Ты это уже говорил. Она взяла у меня шапку и отдала её вошедшему следом человеку охраны, будто имела на это право. Тот принял шапку обеими руками. Светлана увидела моё лицо и сама вернула её мне: — Я положу. Не надо ему.