Страница 123 из 153
Он вышел к общей телефонной стойке, набрал городской номер и оставил сообщение для человека, который будто бы принимал хозяйственные поставки. Слова о ставнях продиктовал полностью.
Я велел изъять у помощника пропуск и привести его к Крылову, а временного распорядителя снять с секретного стола. За неосторожность первого могли наказать. За повторное открытие закрытого маршрута второй уже отвечал должностью.
До разговора с обоими мы перекрыли старый номер и вывели регистратора на новый. Ежов теперь не имел действующего бумажного входа даже через собственную тень.
Сафонов принёс только пустую опись наблюдения за кабинетом. Ни часовой, ни дежурный по этажу не видели входивших; опечатка на двери осталась целой. Я спросил, следили ли они за наружной линией связи.
Он показал лист: проходивший по коридору кабель уходил в стену за комнатой инвентаря, дальнейший участок на старой схеме обозначали как резервный. Проверить его снаружи без разрушения пломбы нельзя.
— Не трогайте пока, — сказал я. — Пусть тот, кто слушал, думает, что дверь для нас важнее стены. Сафонов предложил выключить участок целиком. Это лишило бы его возможности проверить, что передавалось дальше. Я велел охранять оба конца кабеля, но не выдавать проверки до нового сообщения от Крылова.
Через несколько часов из города привезли короткую записку, адресованную посреднику, которого держали у прокурора. На его квартире при обыске нашли листок, спрятанный в обложке приходной книги.
Женщина получила его после того, как посредника увели: разносчик принёс через общий подъезд. Она не сумела назвать разносчика, но успела переписать для себя странное поручение. На листке стояло: «Чехол серый, две белые нитки. Оружейная».
Сафонов прочёл вслух ровно одну строку и положил бумагу передо мной. Лист прошёл через другую цепочку. Помощник Ежова звонил насчёт ставен, к фразе о чехле доступа у него не было. Посредник с самого утра находился под надзором прокурора и в кабинет не приходил. Вопрос о втором ухе больше не был вопросом о его свободных часах.
Я велел не брать женщину за переписанную строку: она уже дала лист и согласилась назвать время. Разносчика искали по обычным подъездным свидетелям. Старую комнату тем временем открыли при Сафонове, кремлёвском связисте и Крылове. Часового оставили на месте. Ему не объясняли, что проверяют, и от этого он держал дверь с той же скукой, с какой держал её утром.
Прежний хозяин моего тела привык получать разговоры людей в виде строчек, с которыми уже можно было работать. В другой истории генералы говорили о радиостанциях и снабжении, о том, кто ошибся на манёврах, кто помешал, кому надо дать ещё один полк. Начальник наверху мог услышать в этом заботу об армии. Сталин слышал перечень союзников и противников.
Самостоятельный командир раздражал его не потому, что плохо служил. Он умел находить других самостоятельных командиров. Страх перед чужой связью превращал нормальную штабную работу в будущий список: вот двое согласились по вопросу учений; значит, пусть следователь выяснит, о чём они сговорились. Потом человек подписывал бумагу, где его профессиональная позиция уже значилась враждебной группой.
Я знал, к чему приведёт такой способ читать чужие разговоры. В тридцать седьмом он оставит армию без людей, которые привыкли возражать и брать ответственность на себя. Берлину хватило бы дать этому порядку удобную картинку с германскими именами.
Обвинение дальше изготовили бы здесь: подняли старые записи, отобрали подходящие дружбы, добавили нужные признания. Враг платил за подделку. Государство оплачивало камеры и патроны.
Я стоял в комнате после произнесённой ловушки и видел, насколько соблазнителен сам приём. Мне тоже понадобились разные слова для разных людей. Я тоже оставил тех, кого подозревал, на своих местах, чтобы они вывели к следующему. Ещё немного, и можно начать считать каждого человека приложением к линии, а каждую встречу поводом открыть карточку.
Разница проверялась не моими мыслями о будущем. Она стояла в приказах, которые я уже отдавал: помощника Ежова вели к прокурору за конкретный звонок, а не потому, что он любил говорить с чужими людьми. Сафонов продолжал командовать охраной, хотя его услышали рядом со мной оба раза. Чтобы сохранить эту разницу, следовало вытащить провод и показать, кто за ним сидит.
Изнутри потребовали коротко: «Возьми Сафонова. Потом остальных». Я достал папиросу, но спичку пока не тронул. Передо мной стоял связист, раскрывший заднюю стенку шкафа для инвентаря.
За доской шёл не единственный телефонный кабель: рядом с ним мелкими скобами удерживали более тонкий провод. Скобы скрыли под старой краской. Мне нельзя было перепрыгнуть этот метр и сразу получить виновного начальника.
— Покажите оба конца, — сказал я связисту. Он снял деревянную планку. Тонкий провод входил в смежное помещение через отверстие, просверленное чуть выше плинтуса. В самой комнате за решёткой хозяйственного воздуховода нашли капсюль от телефонного передатчика. Проволока уходила от него через стену; решётка была настоящей, только два винта недавно заменили.
Связист вынул капсюль и попросил разрешения попробовать говорить из комнаты, пока он проверит слышимость по проводу. Я разрешил, но поставил рядом Крылова.
Через открытый проход мы видели, как на том конце человек приложил к уху один наушник и поднял палец, когда прокурор произнёс проверочную фразу. Ничего нигде не записывалось само: чтобы получить текст, там должен был сидеть слушатель с карандашом.
В соседнем помещении нашли стол, лампу, батарейный ящик для передатчика и пачку листов со временем разговоров. Листы вынимали из открытого лотка, не из машинки. Утреннюю фразу о чехле записали рукою дежурного за несколько минут после того, как мы вышли.
Слова о стуле лежали на отдельном листе с прошлой датой. Сафонов прочёл его, вернул на стол и посмотрел на меня: ночью он был в комнате так же один, как сейчас.
Дежурного застали у прохода в прачечную. Он предъявил пропуск хозяйственного работника, разрешавший ему находиться только на этом этаже. Крылов спросил, куда он носил листы.
Тот сначала сказал, что обслуживал связь, потом увидел передатчик, вынутый из стены. Листы сдавал человеку из специальной группы учёта, фамилию называл по тетради. К самой немецкой бумаге, уверял, отношения не имел.