Страница 120 из 153
Я велел при свидетелях отменить действие обеих карточек как основания для любых мер против военных. Секретариат, военная прокуратура и Ворошилов получили короткое уведомление: номер существует только для исследования подделки; ни одной кадровой или следственной команды по нему не исполнять.
Подпись поставил я. Если в округ уже ушла другая выписка, она теперь встретит настоящий приказ, а не телефонную просьбу «подождать». Дополнительно запретил партийной проверке самостоятельно заводить дела военных по этому пакету. Военных она могла проверять по партийной линии, аресты через неё не пройдут.
Я позвонил Ворошилову. — Тухачевский знает о бумаге? — Получил ваше предупреждение. Утром будет на работе. Может, убрать его из Москвы до конца проверки? — В этом и состоял чужой план, — ответил я. — Двух своих людей поставьте на его обычном пути. Расскажите ему прямо, зачем они там.
Ворошилов хмыкнул: — Двух терпеть будет. Третий получит приказ идти проверять ремонтную мастерскую. — Тогда остановитесь на двух. Маршал продолжит работать; иностранный лист не станет командовать его расписанием.
Позже Сафонов сообщил: городской курьер видел посредника дважды. Тот выбирал для встреч киносклад и квартиру, не заходя в советские учреждения. — Он поймёт, что тара не вернулась, — сказал Сафонов. — К вечеру сменит квартиру. Ежов попросил слова: — Если ему сообщат, что второй экземпляр принят, он придёт за ответом.
— С чего поверит? — спросил я. — Есть условная фраза. Посредник сам потребует её, прежде чем назовёт дальнейший адрес. Я посмотрел на Крылова: согласие на встречу оформят его люди, не секретариат Ежова.
— Скажите фразу, — попросил я. Ежов захотел произнести её мне одному. Я отказал и придвинул ему чистую карточку. Он записал несколько слов и закрыл строку ладонью. Прокурор дал конверт; Ежов запечатал карточку при нас, а Поскрёбышев поставил на шве две подписи. Ни телефонному дежурному, ни новому человеку на его столе фразу не показывали. Я велел Крылову после проверки открыть конверт только в присутствии свидетелей.
Сам вызов устроили без доступа Ежова к телефону. Курьер принёс на квартиру, которой пользовался посредник, нейтральную расписку о приёме старой тары и условие встречи на следующий день в подсобном помещении прокатной конторы. Послание содержало номер катушки, время и короткое «вторая копия принята».
Никаких подтверждений старой фразой мы туда не внесли. Если посредник ответит теми словами, что Ежов запечатал заранее, станет видно: контакт существовал прежде нынешнего допроса и не ограничивался двумя листами.
— Вы используете эту встречу как моё признание в измене? — спросил Ежов. — Нет. Она установит человека и то, что вы ему передавали. Свои объяснения вы уже дали, — ответил я. Он поправил край скатерти у стола, потом попросил вновь увидеть уведомление об отстранении. Крылов показал ему копию. Ежов прочёл только первую строку: его допуск к секретному столу прекращался сейчас, независимо от того, что скажет посредник.
В полдень я привёл Василия и Светлану в пустую кинобудку. Крылов проверил, что там остались только чистые катушки. Механик открыл крышку проектора и показал, как идёт лента. Вася спросил, почему люди на экране не падают между кадрами. Механик медленно провернул колесо и предложил посмотреть в окошко.
Светлана не спрашивала про катушки: ей хотелось узнать, как из такой тесной комнаты видно, смеётся ли зал. Механик приоткрыл дверь и дал ей послушать звук за стеной. Через четверть часа дети ушли; я вернулся к Ежову. Обещание, записанное накануне при них, было выполнено.
Вечером у киносклада проверили шкафы и место, где можно было провести осмотр без случайных служащих. Контора работала: мастер выдавал детали, кассир собирал квитанции, женщина за стеклом ругалась из-за неверно посчитанной коробки. Никого из них не предупреждали о посреднике. Сафонов проверил второй выход и отозвал охранника, который начинал выглядеть слишком заинтересованным каждым прохожим.
Я настоял, чтобы первоначальный осмотр досье закончился до встречи. Пока ждали ответа, Крылов принёс снимок резолюции под сильным увеличением. При письме подделыватель дважды останавливал карандаш на месте, где моя рука прошла бы без задержки.
Мне было всё равно, убедит ли это незнакомого секретаря: для официальной проверки достаточно моей прямой подписи, что резолюцию я не ставил. Я подписал и передал отрицание сразу, чтобы в деле не возникла фраза «подлежит установлению», которой завтра воспользуются как отсрочкой ареста.
Из секретариата прислали ещё три старые карточки с тем же регистрационным знаком. На двух значились хозяйственные закупки, на третьей - сообщение о группе командиров, обсуждавших на учениях самостоятельные решения. Третью составляли до сегодняшнего германского досье.
Фамилии в ней не совпадали с пятью маршалами, но подход совпадал с пометой в книге: найти связи и ждать, когда они станут поводом. Я оставил карточку у Крылова без распоряжения об аресте. Окружные копии теперь следовало выявлять отдельно. Полностью решить эту задачу за ночь я не обещал.
Ежова перевели в соседнюю комнату библиотеки. На двери оставили пост и сменили ключ. При нём состоял прокурор, не сотрудник его прежнего стола. Он мог пить чай и записывать возражения, но не звонить, не принимать посетителей и не посылать записок своим людям.
Я объявил это вслух, чтобы охрана не догадалась расширить приказ до наказания. Человек, которого я лишил власти, оставался опасен. Мне не требовалось подменять изоляцию молчаливым разрешением на произвол.
Светлана заглянула перед сном вернуть карандаш Василия. Увидела книгу с закладкой. — Ты ещё здесь? — С Ежовым не закончил. Светлана сказала, что механик разрешил ей зайти в будку и завтра она сама расскажет Васе, как устроено окно в зал. — Ворошилов вчера смеялся громче всех.
А потом притворился, что это не он. Она хотела показать мне переделанный рисунок. — Положи на стол. Посмотрю до утра, — сказал я. Светлана оставила карандаш рядом с рисунком и вышла; старую карточку из книги она не заметила.
Я держал карандаш сына и читал фразу прежнего Сталина. Два мальчишеских движения были похожи: нажать сильнее, если мысль кажется важной. Но один человек рисовал запасное поле для самолёта; другой велел следить, кто с кем дружит в армии. Передать одинаковый почерк по крови невозможно.