Страница 110 из 153
Глава 28. Шестое кресло
— Кто поднимал этот стул до официанта? — спросил я.
Сафонов ещё держал пластинку за края. Человек с подносом стоял у двери и смотрел на собственные руки. Из коридора доносился скрип тележки с посудой; ужин пяти маршалов кончился, а кухня продолжала работать по расписанию. Я велел никого не выпускать из комнат обслуживания, но не снимать с мест. Если пакет предназначался для передачи при уборке, мы уже вмешались в чужой порядок. Оставалось выяснить, кому сообщили, что передача сорвалась.
Официант назвался Игнатом Лунёвым. Он подал рыбу, дважды менял тарелки, после ухода Тухачевского придвинул пустое кресло к столу, чтобы поднять упавшую салфетку. Раньше его трогала горничная, расставляя приборы, и другой официант, когда теснили стол к стене. Лунёв перечислял действия точно, с тем раздражением, которое появляется у человека, знающего: чем больше он помнит, тем дольше его будут держать.
— Вы стул раньше осматривали?
— Я на нём не сидел, товарищ Сталин. Скатерть под ним расправил. Бумаги тогда не видел.
Он сказал «бумаги» и сам осёкся. Чёрная обёртка по-прежнему лежала в руках Сафонова. Лунёв видел её при уборке, но мне нужно было понять, давно ли видел человек, который сунул пакет между спинкой и сиденьем. Я приказал записать слова официанта при нём, дать прочесть и оставить работать до конца смены. Тот посмотрел на меня так, будто нового приказа пока не понял.
Сафонов хотел увезти пластинку в лабораторию. Я оставил её в комнате и вызвал военного прокурора. Фотограф уже успел сказать главное: на негативе был последний чистовик постановления, без подписей. Теперь на стол положили журнал комиссии. Я провёл пальцем по трём датам: правка возле должности Егорова, передача исправленного листа на перепечатку, моя подпись. Между первой и последней оставалось три дня. Никакого предвидения у фотографа не было. Кто-то получил готовый лист раньше меня.
— Комиссия, машинистка, секретарь, мой стол, — сказал Поскрёбышев. — Ещё курьер, когда возил чистовик на сверку.
— Где он ставил подпись?
Поскрёбышев нашёл строку. Курьер расписывался за закрытый конверт, содержимое не видел. Рядом стояла отметка о возвращении. Конверт вернули через сорок семь минут. Чтобы снять лист, хватило бы меньше. Чтобы вынести пластинку из охраняемого здания, потребовался другой человек. Я велел выписать время каждого открытия сейфа и каждой выдачи конверта, включая те, за которые никто не расписался. Такие особенно любили называть служебной привычкой.
Прокурор Крылов пришёл без шинели, прямо из дежурной комнаты. Он спросил, следует ли задержать пятерых маршалов до выяснения. Сафонов уже повернул к нему голову; Лунёв у двери побледнел ещё сильнее. В иной жизни хватило бы одного такого вопроса. Пять фамилий в деле, пять ордеров в сейфе, затем ещё пятьдесят человек, с которыми они говорили.
— Ворошилов, Блюхер, Будённый, Егоров и Тухачевский поедут домой, — сказал я. — Проверяйте путь бумаги и кресла. Собирать показания о том, кто за ужином не так посмотрел на вождя, запрещаю.
Крылов записал запрет. Я добавил, что имена людей, работавших в зале, не должны попасть в общую ведомость задержанных. Официант теперь мог стать свидетелем, исполнителем или случайным человеком с чужой пластинкой под стулом. Разница зависела от действий, а не от удобства следователя. Лунёву разрешили отнести поднос на кухню под взглядом того же охранника, который стоял там с начала ужина. Он пошёл медленно, опасаясь, что скорость тоже запишут в протокол.
Комнату не опечатывали. Поскрёбышев вернул кресло на место и попросил разложить вечер по минутам. Между приходом последнего гостя и уходом первого со стула Тухачевского трижды убирали прибор, один раз поправляли ножку стола. Сафонов отметил на листе тех, кто подходил к этому месту. Горничная, два официанта, человек из хозяйственной части, которого вызвали из-за разболтавшейся ножки. Последний вошёл через служебную дверь, которой никто из гостей не пользовался.
— Ножка действительно шаталась? — спросил я.
Поскрёбышев проверил её рукой. Стул держался крепко. Шатался стол, когда Будённый упирался локтем. Его подровняли сложенной бумагой под ножкой. Человека из хозяйственной части вызвали не к креслу. У него, однако, появилась законная причина постоять за спиной маршала, пока тот был в соседней комнате на фотографии.
Мы могли забрать его сейчас. Человек, подложивший пластинку, получился бы в отчёте. Но нам не принесли готового письма германскому адресату, и устный шестой вариант всё равно продолжал гулять снаружи. Вчера его знали только я и Сафонов. Пять письменных ловушек могли привести к пяти столам, а шестая указывала на разговор. Стоило приравнять эти ходы, и удобный арест мелкого служащего закрыл бы вопрос, ради которого всё началось.
Я попросил папиросу. Сафонов поднёс огонь, задержав спичку дольше обычного. После записки с шестым вариантом он осмотрел телефонные аппараты в своём и моём кабинетах, проверил видимые участки проводов. Следов постороннего подключения не нашёл и не стал предлагать посадить связистов. Я знал, чего стоило человеку возле Сталина произнести: «Пока не знаю». От этого он не становился вне подозрений, зато оставался полезнее следователя, который уже сегодня назвал бы виновного.
Утром в прошлом мире я прочёл бы о «кремлёвской обслуге» пару строк между именами наркомов. В реальной власти обслуга открывала больше дверей, чем многие наркомы. Тот, кто подписывал бумагу, видел бумагу один раз. Тот, кто приносил поднос, видел, где её оставили, сколько людей осталось в комнате и кто выкурил папиросу перед неприятным решением. За эти мелочи платили мало. Когда за ними приходил покупатель, он предлагал деньги человеку, которого начальство годами не замечало.
Прежний Сталин понимал цену такой незаметности лучше меня. Он не доверял самостоятельным генералам, зато мог поставить рядом с ними человека с тряпкой и пропуском, а потом получить чужой разговор без всякого приказа о слежке. Чем ниже место работника, тем меньше на него смотрели. Машина страха работала не только следователями: ей подносили чай, закрывали двери, подбирали выброшенные листы. Сегодня та же привычка продавалась кому-то ещё. От одного ареста ничего бы не изменилось. Мне требовалось отнять у покупателя саму уверенность, что за нужную цену ему принесут любой конверт.
— Сколько людей обслуживает комнату через эту дверь? — спросил я Поскрёбышева.
— По смене восемь, если считать уборку и доставку из кухни.