Страница 109 из 153
Когда подали чай, Будённый рассказал о молодом командире, который на проверке потерял карту, вернулся за ней и всё равно успел вывести людей. В старом отчёте ему записали небрежность. Семён Михайлович оставил командира, потому что тот сам признал ошибку до разбора. Тухачевский спросил, почему такого человека нет в группе.
— Потому что он у меня нужен, — ответил Будённый. — Вы всех толковых к себе не соберёте. Давайте проверку проведём в части, а человека оставим там, где он знает солдат. Тухачевский согласился. Впервые за вечер они решили спор не делением должностей, а общей задачей.
Я наблюдал за ними и понимал, почему Сталин видел опасность даже в таком разговоре. Люди начинали доверять не характеру вождя, а понятному правилу. Сегодня оно защищало командира, завтра позволяло спросить с наркома, послезавтра - обойтись без телефонного звонка из Кремля. Власть теряла мелкую необходимость быть в каждой комнате.
Это была правильная потеря, но тело принимало её как угрозу. Левая кисть легла на край стола и сжала скатерть. Я разжал пальцы, налил себе чаю и спросил Блюхера о состоянии железной дороги. Он ответил цифрами пропускной способности и количеством участков, где один повреждённый мост отрежет переброску.
К полуночи общий лист существовал уже в разговорах. Ворошилов забрал свою папку, Будённый получил шашку по жетону, Егоров попросил утром прислать форму разбора, Блюхеру дали машину до гостиницы. Тухачевский задержался, чтобы уточнить порядок подтверждения неожиданных приказов.
— Два канала сохраняются, — сказал я. — Письменный приказ и подтверждение через военного прокурора либо мой секретариат. Если оба канала дают разные ответы, не исполняете действие, которое нельзя вернуть. Он спросил, относится ли это к моему личному требованию обойти проверку. Я ответил, что особенно к нему.
Тухачевский убрал выписку глубже во внутренний карман. Благодарности снова не последовало. Он сказал, что завтра представит фамилии связистов и механиков, после чего вышел вслед за Егоровым. В коридоре его уже ждали адъютант и сотрудник прокуратуры.
Я остался с Молотовым и Ворошиловым. На столе лежали крошки, пустые стаканы и один неиспользованный прибор. Шестое место приготовили по привычке для опоздавшего члена Политбюро, но никто не сел. Внутренний Сталин предлагал запомнить это кресло: пустое место возле военных всегда легко заполнить следователем.
— Они сегодня договорились больше, чем за три совещания, — сказал Молотов. Ворошилов ответил, что за столом никто не защищал заранее написанный доклад. Я велел не превращать ужин в новый порядок управления. Людям иногда нужно говорить без стенографистки, но результат утром всё равно должен получить ответственного и срок.
Ворошилов забрал расчёт ремонта и ушёл. Молотов задержался у двери, спросил, считаю ли я пятерых безопасными. Я ответил, что безопасной армии не бывает. Армия существует для насилия и потому опасна всегда. Задача власти - не уничтожить её способность действовать, а поставить ей цель и законную границу.
После его ухода Сафонов впустил людей, проверявших комнату. Официанты оставались на местах, пока прокуратура пересчитывала приборы, бутылки и салфетки. Никого не обыскивали перед строем. Каждый называл, какой участок стола обслуживал и когда выходил на кухню. Ответы записывали отдельно.
Один из официантов поднял стул Тухачевского, чтобы отнести к стене. Между спинкой и сиденьем застрял чёрный бумажный пакет размером с ладонь. Он был прижат так, что человек, сидевший весь вечер, не мог увидеть его, а при уборке пакет должен был выпасть на пол.
Сафонов остановил официанта, надел перчатки и снял пакет за угол. Внутри находилась небольшая стеклянная фотопластинка, завёрнутая в чёрную бумагу. На обёртке не было советских отметок. Только номер, две буквы латиницей и короткая дата, написанная синим карандашом.
Фотографа вернули из лаборатории. Он посмотрел пластинку на просвет через защитное стекло и сказал, что изображение уже проявлено. На негативе читалось постановление о присвоении звания пяти маршалам. Фамилии стояли в окончательном порядке, подписи ещё отсутствовали. В нижнем углу была снята полоска с лабораторным номером и датой проявки.
Поскрёбышев принёс основной экземпляр постановления. Номера строк, перенос фамилии Блюхера и исправление возле должности Егорова совпали с негативом. Эти правки внесли только на последнем чистовике. До моей подписи документ находился в сейфе комиссии и один раз лежал на моём столе.
Я сравнил дату на пластинке с журналом. Ошибки не было. Германскую копию постановления о пяти маршалах проявили за три дня до того, как я подписал оригинал.