Страница 102 из 153
Глава 26. Цена маршальской звезды
Украденный проект положили в сейф военной прокуратуры, а членам комиссии разослали обычное извещение о заседании. Ни слова о Метрострое, Громове и германской машинке. Человек, вынесший список до моего просмотра, должен был прийти на прежнее место и увидеть прежний порядок. Я не собирался предупреждать его испугом всего Кремля.
К утру Вышинский установил, что пакет прошёл через секретаря комиссии. Секретарь признал: вечером ему позвонили из моего аппарата и потребовали оставить папку на столе для срочной проверки. Номер не определился. Голос назвал внутренний шифр, которым пользовались при передаче документов Поскрёбышеву.
Поскрёбышев такого распоряжения не давал. Его журнал лежал передо мной, каждая принятая папка была отмечена временем. Украденного проекта в книге не существовало. Подделали не только подпись и приказ. Кто-то научился пользоваться самим ожиданием моего приказа: люди исполняли его ещё до того, как я открывал рот.
— Комиссию распустить? — спросил Вышинский. Я запретил. Если остановить звания сейчас, крест на фотографии победит без выстрела. Чужая сеть хотела, чтобы я испугался Тухачевского или собственного аппарата. Я сделаю обратное: решение будет принято быстрее, но каждый получит такой вариант бумаги, по которому можно установить следующую утечку.
До заседания оставалось три часа. Я велел изготовить пять контрольных вариантов приложения. Фамилии и звания в них совпадали, менялись только порядок двух служебных пунктов, написание одной должности и место запятой. Ни одна разница не вредила человеку и не меняла полномочий. Зато переписанный текст сам называл источник.
Внутренний Сталин предлагал способ проще: посадить секретаря комиссии, его жену, двух курьеров и дежурного телефониста. К вечеру один из них признался бы, что звонил из Берлина лично Гитлеру. Я прикурил возле окна, дождался, пока первая затяжка успокоит руки, и приказал оставить секретаря на работе под наблюдением.
Ворошилов пришёл раньше остальных. На стол он положил не список маршалов, а сведения о новых ремонтных подразделениях после проверки манёвра. Первая машина уже ушла в округ, две радиороты получили преподавателей, курсы младших командиров начинались через неделю. Он сразу показывал цену решения тем, что можно потрогать.
— Если сегодня снова отложим звания, округа решат, что наверху испугались собственных командиров, — сказал он. — Но маршальская звезда сама по себе мотор не починит. Дайте вместе со званием право требовать связь, ремонт и обучение. Иначе получим пятерых красивых начальников над прежним хозяйством.
Я ответил, что именно этого хочу: звание должно закреплять ответственность, а не заменять её. Ворошилов просмотрел список, задержался на Тухачевском и спросил, собираюсь ли я опять устраивать ему отдельный экзамен. Манёвр уже дал ответ. Теперь проверять следовало тех, кто так старательно не давал ответу стать решением.
Каганович вошёл вместе с Молотовым. Он прочёл список стоя и сразу потребовал политического предохранителя. Пять маршалов получали не только знаки различия, но и собственный авторитет в армии. Если каждый начнёт собирать вокруг себя людей, Политбюро через год получит пять военных дворов.
— Политический контроль нужен, — сказал он. — Но назначение без партийной проверки станет подарком всякому честолюбцу. Сегодня вы доверяете Тухачевскому, завтра вокруг него окажется десяток командиров, которые доверяют только ему.
— А если каждый командир будет доверять только политическому доносу, — ответил я, — через несколько лет вокруг него останутся люди, умеющие соглашаться. Войну они проиграют правильно, с хорошими характеристиками. Мне нужны дворы не вокруг фамилий, а рабочие группы вокруг задачи.
Каганович не отступил. Он предложил утвердить назначения внутри таких групп через партийную комиссию. Ворошилов спросил, сможет ли комиссия отличить радиостанцию от полевой кухни. Молотов остановил спор вопросом о критериях: если профессиональная проверка будет открытой и одинаковой, партийный контроль сможет искать злоупотребление, не выбирая вместо военных командира батареи.
Я согласился. Для опытной группы вводились три основания: результаты учений, служебная подготовка и способность исправить обнаруженную ошибку. Отказ оформлялся письменно, с конкретной причиной. Ни происхождение, ни прежнее знакомство с Тухачевским не становились доказательством неблагонадёжности. Военная прокуратура получала копию каждого отказа.
Ежов вошёл последним. Он принёс тонкую папку и сел не рядом с Кагановичем, а ближе к стене. После снятия Ягоды он особенно старался выглядеть человеком без собственного ведомства. Папка доказывала обратное: внутри уже лежал список командиров, которых следовало проверить перед присвоением званий.
— На каком основании составлен? — спросил я. Ежов ответил, что по партийным сигналам, материалам особых отделов и старым связям с оппозицией. Я попросил назвать один законченный приговор. Он перевернул несколько листов и сказал, что задача списка как раз в том, чтобы не ждать преступления.
— Сколько фамилий? — спросил Ворошилов. Ежов назвал сорок три. Среди них оказались люди, которых вчера проверяли на манёвре, и двое механиков из ремонтной группы. Один попал в перечень за службу у бывшего царского офицера, второй - за брата, высланного после раскулачивания.
Я закрыл папку. Ежов потянулся за ней, но я оставил ладонь на обложке. Он не спорил и не просил вернуть бумаги. Только вынул карандаш и приготовился записывать решение, будто заранее знал: любой мой ответ станет материалом для следующего списка.
— Проверять преступление можно, — сказал я. — Проверять человека на возможность будущего преступления нельзя. Ваш перечень не участвует в решении о званиях. Каждую фамилию передайте военному прокурору вместе с исходным материалом. Где нет состава дела, проверку закрыть.
Ежов спросил, означает ли это запрет собирать партийные сигналы на командный состав. Я ответил, что партия может принимать жалобу, но жалоба не снимает человека с должности и не отправляет его в камеру. Для этого нужны установленное действие, свидетель и ответственность того, кто подписывает обвинение.
— Ответственность доносчика отпугнёт людей, — заметил Каганович. — Не каждый рабочий решится подписаться под жалобой на начальника.