Страница 54 из 63
35
Мороз Альберты обжигает кожу, стоит мне сойти с джета. Я больше не чувствую ни рук, ни ног, ни собственного тела. Только пустоту с тех самых пор, как меня вырвали из Бостона, из его рук. Письмо Томаса скомкано в кармане — оно как нож, пульсирующий у самого бедра. Машина, встретившая нас, высадила нас перед огромным домом из темного дерева. Мелисса держит близнецов, а я не могу даже вздохнуть.
Дверь открывается, и на пороге появляется мужчина лет пятидесяти, которого я должна знать.
Меня предупредили.
Мне сказали, куда меня везут.
Это Николас. Мой отец, судя по всему.
Глаза точь-в-точь как мои, но жестче, полные вины. Он ничего не говорит. Я тоже. Ноги дрожат. Я делаю шаг, еще один, и когда оказываюсь перед ним, мой мир окончательно рушится. Колени подгибаются, дыхание обрывается. Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Он подхватывает меня прежде, чем я упаду. Сжимает в объятиях так, будто ждал этого мгновения всю жизнь.
— Джун.
В канадском холоде, в его руках, я понимаю, что плачу не из-за него.
Я плачу, потому что Томаса нет рядом. Я плачу, потому что страх никогда больше его не увидеть убивает меня.
Я плачу, потому что Тревор в больничной палате, и я не знаю, проснется ли он когда-нибудь.
Николас берет меня за руку и заводит внутрь, как маленькую девочку, а не сломленную женщину. Как только я вхожу, тепло дома бьет меня так сильно, что перехватывает дыхание. Запах дерева и мыла не утешает — он разрывает меня на части. Я сажусь, а может, падаю, не знаю. Тело сдается.
Мелисса уходит в другую комнату — кажется, в гостиную. Наверное, чтобы оставить нас наедине. Николас опускается на колени передо мной; огромный мужчина с удивительно легкими руками.
— Джун, посмотри на меня.
Я поднимаю глаза, голос выходит сорванным:
— Он остался там... — это всё, что я могу сказать.
Николас вдыхает так, будто эта боль принадлежит и ему тоже.
— Я знаю.
Всё, что я держала в себе, взрывается. Я подаюсь вперед и просто гасну. Это не плач, это коллапс. Николас без колебаний притягивает меня к своей груди. Его руки — это стена, на которую мне больше не нужно карабкаться.
— Просто отпусти себя, малышка, — шепчет он, почти дрожа. — Теперь я здесь.
И я действительно падаю — в объятия отца, которого у меня никогда не было. И пока я рыдаю до того, что не могу дышать, я осознаю, как мне страшно. Мне страшно, что они умрут. Страшно, что они исчезнут. Страшно, что моя семья, которую я только что обрела, может снова раствориться в небытии.
— Посмотри на меня, девочка, — я поднимаю взгляд на этого человека, дрожа еще сильнее.
Его глаза, так похожие на мои, кажется, читают меня изнутри. В его зрачках застыла нежная тоска, глухая боль, которую он годами носил в себе как верного спутника. — Ты плачешь точь-в-точь как она, — он медленно гладит меня по лбу, и лицо тут же обдает ощущением покоя. — Это ей помогало.
Большой палец продолжает этот мягкий массаж, пока моё тело сотрясается от нового всхлипа.
Я открывала в себе новые грани своей матери, которыми, как я думала, мне уже не суждено пожить, — в мужчине, которого я никогда не знала.
— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ни с тобой, ни с моими внуками. Однажды у меня уже вырвали из рук тех, кого я любил. Этого больше не повторится.
Его голос мрачный, грубоватый, но в нем чувствуется тепло, которое я не могу игнорировать. Я кожей чувствую, что он отдаст жизнь за меня, за Амелию и Александра.
— Я знаю, что я для тебя никто. Имя, фигура, которой никогда не было рядом. Но теперь я здесь.
Он мягко сжимает моё плечо, и еще одна слеза катится по щеке. Он вытирает её медленно, с нежностью. Возможно, только сейчас я начинаю понимать, что на самом деле значит — иметь отца.