Страница 6 из 9
И здесь кроется нечто большее, чем просто антропологический курьез. Суеверие, в своей стихийной укорененности в традиции и недоверии к абстрактным схемам, неожиданно оказывается надежной защитой от политической тирании. История знает немало примеров того, как тоталитарные режимы опирались именно на «очищенные» версии идей – будь то идеологически выверенная религия, рационально сконструированная утопия или scientism, возведенный в ранг государственной доктрины. Тирания всегда стремится к чистоте, к устранению шумов, к замене живого многообразия – стройной, но мертвой схемой. Суеверие же, с его необязательностью, местным колоритом, негласными правилами и сопротивлением любой систематизации, создает пространство, куда властям трудно проникнуть. Там, где человек ставит свечку перед образом, крестится, выходя из дома, или обходит стороной черную кошку, – там он сохраняет связь с чем-то, что не подконтрольно государству. Суеверие становится тихой, неартикулированной формой свободы. Оно не выдвигает программ, не пишет манифестов, но оно не дает унифицировать душу. В этом смысле даже самая наивная вера в домового или в примету способна уберечь человека от того всеобъемлющего рационализма, который так часто служит ширмой для нового рабства.
Разумеется, я не призываю превращать суеверие в программу или искать в нем руководство для политических решений. Это было бы смешно и нелепо. Но отказываться от него как от источника устойчивости, как от той самой «почвы», которую мы так тщетно ищем в отвлеченных философиях, было бы близоруко. В эпоху, когда любую веру норовят превратить либо в идеологию, либо в товар, суеверие остается напоминанием: человек всегда был и остается существом, связанным с миром тысячью незримых нитей, которые нельзя разорвать без потери самого себя.
Поэтому, когда мы ищем хорошие идеи, чтобы взять их с собой в двадцать первый век, нам стоит обратить внимание не только на высокие образцы античной мудрости или средневековой интегральности. Быть может, нам стоит взглянуть и на то, что всегда было с нами, но чем мы, в гордыне своей, пренебрегали. Суеверие – это не интеллектуальный багаж, который можно упаковать и нести. Это скорее та самая живая вода, которую не перелить в сосуд, но без которой иссыхают корни. И в этом качестве оно, возможно, окажется нужнее многих изощренных теорий.
Сказанное о суеверии подводит нас к более широкому выводу, который может показаться неожиданным для современного уха, но тем не менее он точен. Суеверное мировоззрение в своей глубинной сути есть не что иное, как основа консерватизма – того консерватизма, который, вопреки всем наветам, спасает человека от главных опасностей, грозящих обществу: от революций, бунтов и разрушительных утопий. Консерватор, живущий в ладу с традицией, с негласными правилами, с тем, что «так заведено», оказывается защищен от соблазна все перестроить, низвергнуть, переписать заново. Ибо он знает: высшее бладо состоит не в дерзновенном вопрошании, а в двух золотых добродетелях.
Первая из них – не сомневаться. Сомнение – это роскошь, которую позволяют себе те, кто оторван от корней, кто мнит себя творцом, а не частью целого. Но сомнение разъедает ткань бытия быстрее любой критики. Консерватор, напротив, принимает мир таким, каков он есть, и находит в этом покой. Вторая добродетель, неразрывно связанная с первой, – повиноваться начальству. Ибо мир держится на иерархии, и место каждого определено свыше. Ребенок повинуется родителям, ученик – учителю, студент – профессору, работник – работодателю. И даже муж, каким бы главой дома он ни был, в свой черед повинуется жене – в тех пределах, где ее слово является голосом порядка и домостроя. Эта двойная добродетель – не сомневаться и повиноваться – есть краеугольный камень всякого здорового общества. Там, где она утрачена, начинаются смуты; там, где она сохранена, – даже в форме простых суеверий и бытовых привычек – общество обретает устойчивость, которой не могут дать никакие идеологии.
Конечно, для тех, кто воспитан на идеалах Просвещения, такие слова могут показаться едва ли не оскорбительными. Но спросим себя: не есть ли наша нынешняя растерянность, наше шатание от одной крайности к другой – прямое следствие того, что мы разучились и не сомневаться, и повиноваться? Мы гордимся своей критической мыслью, но она не привела нас ни к чему, кроме опустошения. Быть может, нам стоит признать, что в этом «невежестве», в этой простоте, в этой готовности принять мир и следовать его неписаным законам есть своя глубокая мудрость. И суеверие – всего лишь одна из форм этой мудрости, самая архаичная, но оттого и самая надежная.
Ник Ланд – один из основателей неореакции как направления мысли.
Разумеется, я не призываю всех обратиться к суевериям как к программе действий. Но я предлагаю взглянуть на них без высокомерия. Ибо, быть может, в них, а не в новейших философских системах, мы обнаружим то, что способно удержать нас от падения, когда очередная «передовая идея» поведет за собой толпу к новым безднам. В этом смысле суеверный консерватизм – это не позорный рудимент, а, напротив, тот самый якорь, который мы так отчаянно ищем, стоя на пороге века грядущего.
Этот вопрос – где искать руководство о том, что нам делать и о чем думать в двадцать первом веке, особенно руководство в нашем отношении к технологии? – столь же важен, сколь и труден, особенно для тех, кто не знаком с историей. «Каждая культура, – писал когда-то Льюис Мамфорд, – живет в своем сне». Но мы часто теряем свой сон, как, полагаю, случилось с нами в двадцатом веке. И мы в опасности, если не сможем обрести новый, который поможет нам идти вперед. Для чего еще нужна история, если не для того, чтобы напоминать нам о наших лучших снах?