Жвачка 2

43

Театр кишит манерной публикой, ревностно соблюдающей этикет; в этом храме искусства даже супружеские пары избегают лишних касаний, боясь нарушить негласный устав приличия. На этом фоне то, что мы вытворяем в тени колонны, кажется первородным грехом и чистым бесстыдством.

За месяцы в Нью-Йорке я целовал её неоднократно, но, чтоб мне провалиться, никогда еще не было так сладко.

Её поцелуй действует как глушилка: мозг наживую выжигает нервные импульсы, отправляя телу моторные команды на уничтожение, но сигнал просто не доходит до мышц. Провод перерезан на полпути. Руки и ноги больше не слушаются моей злости, подчиненные её губам.

Губы давно потеряли чувствительность. Ширинка натянута куполом. Дымится вовсю, но оторваться сил нет — Мечникова окончательно расшатала мои нервы.

Вцепилась в меня так крепко, как никогда раньше.

Так сильно боится за Миллера?

— Show some respect for the arts, will you? Disgusting (

Проявите хоть каплю уважения к искусству. Отвратительно

).

Доносится сквозь вату в ушах. «Иди-ка ты нахуй, почтенная леди. У меня тут магнитные поля сместились, притянуло — сам в шоке».

— Get a room, you two! This is a theater, not a brothel (

Снимите номер, вы двое! Это театр, а не публичный дом

).

Мечникова моя разрывает контакт, откидываясь спиной на холодную каменную поверхность. Грудь подлетает при каждом вздохе, демонстрируя острые, как пики, соски.

— Давай уберемся отсюда, — быстро тараторит, задыхаясь от собственной смелости. — Давай сбежим, Мо? Прямо сейчас…

Эти слова — такие нужные, такие выстраданные — врезаются в уши сильнее промежуточного стоп-сигнала. Неужели начало белой полосы виднеется?

Внутри всё замирает от давно забытого ощущения счастья, а потом мозг, отравленный годами подозрений, начинает подкидывать варианты.

Я тот еще «Бэмби», но не настолько, чтоб не выкупить. На зрение не жалуюсь, офтальмолога проходил в апреле перед сборами. Отлично вижу, как косится в сторону лестницы. Свое любимое амплуа ебаной спасительницы накидывает. В загон увести пытается, пока не наделал фарша из её «идеальной» жизни.

Следом приходит другая мысль. Да пусть я буду дважды и трижды оленем. Хоть до бесконечности. Главное в другом. Прямо сейчас она готова уйти со мной. Сама. По доброй воле.

Да, ситуация до отвращения жалкая. Но другого шанса у меня может просто не быть. Похер на её манипуляции чистой воды и на мотивы, которые она преследует. В топку гордость, принципы — туда же. В данный момент она сама тормоза отключила. Смысл мне свои выжимать?

— Пожалуйста, Мо, я хочу уйти… — это её «Мо», шепотом, с нотами отчаяния, сносит с ног, роняет самообладание ей под ноги. — С тобой хочу, Мо. Идем, пожалуйста, быстрее.

Где-то я слышал нечто подобное. В ушах оглушительно звенит её голосом наше общее прошлое: «Пожалуйста, Мо, я хочу домой». Тогда сделал по-своему. Посчитал, будто лучше знаю, как надо. Не послушал — и в итоге потерял своих девочек.

Жизненный урок усвоен. За ошибки нужно платить, и за свои я заплатил сполна.

Повторно не допущу. Поумнел. Поумнел же, сука?

Смотрю в глаза, в которых страх мешается с дикой, выбивающей...

— Хочешь уйти? — переспрашиваю я, и в словах слышу новый треск ломающегося хребта. — Ладно. Уходим.

Перехватываю потеплевшую руку, переплетая наши пальцы крепко-накрепко, до знакомого хруста.

На Миллера класть. На самом деле его ангел-хранитель сейчас три пота спустил. С Нельсоном... потом порешаем. Насколько мирно — зависит исключительно от него.

А сейчас моя девочка хочет бежать — мы будем бежать.

Вылетая через черный ход и игнорируя недоумение на лицах охраны, мы попадаем на улицу. Здесь душный воздух мегаполиса бьет в лицо, как мокрое полотенце в коротких перерывах между раундами. Секундная передышка окончена — пора раствориться в реве вечернего трафика, пока хвост не сел на пятки.

— Ты на машине? — взволнованная Мира лихорадочно оглядывается на стеклянные двери театра. Паникует, что кто-то остановит? Это она зря. Такой силы сейчас не существует.

— Вон там, на гидранте стоит, — кивком головы указываю в сторону припаркованного против всех правил «Челленджера».

Ловлю укоризненный взгляд. Как мразь припарковался. Штрафы? Докину к общей массе утраченных активов. Хули?!

Я не жду ни одобрения, ни разрешения. Крепче сжимаю руку, которая всегда была в несколько раз меньше моей. Не забыв о манерах, открываю перед ней дверь и почти затаскиваю на пассажирское сиденье.

Мощный мотор отзывается рыком, который в чопорной элегантности Верхнего Вест-Сайда звучит как скрежет вилки по тарелке. Нам нужно свалить из этого района раньше, чем жених сообразит, что его главный экспонат украден.

— Куда мы едем? — шепчет, вступая в борьбу с ремнем безопасности, лента которого ложится поперек груди слишком туго, мешая полноценному дыханию. Полагаю, дело в её травмах. Боже, что я творю...

Да кто ж его знает?

Делаю пару мысленных зарубок. Дальнейший маршрут мы обязательно выстроим позже. Как только я получу ответы на интересующие меня вопросы.

Выжав педаль в пол, пролетаю несколько светофоров на красный, прежде чем вижу подходящий карман. Резко сворачиваю в слабо освещенный переулок и бью по тормозам.

Визг перегретых колодок, покачивание кузова и нарастающая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя и постепенно замедляющегося пульса.

Разворачиваясь к ней всем корпусом, перекрываю и без того скудный свет уличных фонарей.

— Ты мне скажи. — щурюсь, вкладывая в эти слова запоздалый ответ на два ранее заданных ею вопроса.

Нужно ли говорить, что бардак в голове Мечниковой для меня такая же загадка, как существование инопланетян?!. — Мира, я не читаю мысли, не ебу, что случилось, но очень хочу разобраться. Ты, мать твою, меня доканала. Люблю, не люблю. Не прикасайся, убирайся. Теперь виснешь на шею с поцелуями. Просишь увезти. За кого ты меня принимаешь? Я в твоем понимании домашний скот на привязи или как?

Оглядываю её беглым взглядом. Бледная, губы искусаны, в глазах — пустота. От её слов сейчас зависит слишком много.

— Не советую испытывать мое терпение, выкручивая факты. То, что врать ты умеешь виртуозно, я знаю как никто другой. Откуда синяк?

Вспоминаю о зарубках.

— Упала.

Ну да, конечно же. Придавливаю взглядом, сжимая руки в кулаки.

— Сама упала, Мо! Честное-пречестное.