Страница 55 из 109
— Он всё врет! — вопит мармеладинка, запуская в него новой порцией вздутой кукурузы.
Я тоже не отстаю: хватаю горсть из миски и со всей дури швыряю в ответ.
В комнате становится шумно. Смех, визги, хаос и анархия — моя стихия.
Завтра придет клининг и всё уберет. Вот Алехо’ обрадуется устроенному нами погрому. Бедная женщина ни разу не видела в этой квартире такого треша.
Увидев новую жмень в мускулистой лапе, срываюсь с места и бегу в коридор прятаться. Сама не понимаю зачем. Убегаю от него? Или провоцирую, чтобы догнал.
Матвей всегда догонял. Всегда был быстрее, сильнее, неизбежнее.
Тяжелые шаги за спиной, рывок — и его рука намертво смыкается на моей талии. Взлет. Воздух вылетает из легких, когда он рывком поднимает меня над полом.
— Пусти! — смеюсь, вырываясь, только вот тело уже предало, плавится в его руках.
— Ага, сейчас же, — хрипит где-то над ухом.
Мы громко и искренне хохочем, Матвей кружит меня на руках.
Как же давно я так не смеялась — очень много лет.
И снова чувство, будто не было этой пропасти, не было предательства и Шона.
Словно мы всё еще те двое, которым плевать на весь мир, пока мы вместе.
Словно между нами никогда не стоял вопрос: «Ты любишь мою маму?»
Веселье стихает, как только Аристов останавливается, обрывая беззаботный момент. Смех застревает в диафрагме, нарушая ритмы сердца.
Мои руки, всё еще лежащие на широких плечах, немеют, пальцы судорожно сжимают ткань белой футболки. Между нами пекло, дышать невозможно, вместо кислорода — едкий дым.
Я вижу каждую его ресничку, чувствую жар кожи, слышу бешеное биение его сердца — в унисон с моим.
Матвей не то что отпускать не собирается — наоборот, крепче сжимает мою талию, притягивая болезненно близко.
Мои губы прокалывает осязаемость его потемневшего взгляда. После такого взгляда в прошлой жизни всегда следовал взрыв.
Я должна оттолкнуть. Должна вспомнить про Шона, про кольцо, тяготящее левую руку, про здравый смысл. Но вместо этого замираю, боясь пошевелиться. Засмотревшись на его подбородок и губы, подаюсь вперед. Всего на миллиметр, но и этого Матвею достаточно, чтобы ответить взаимностью.
Его лицо невыносимо медленно склоняется к моему. Губы соприкасаются — не поцелуй, а мучительная, изнуряющая попытка вспомнить друг друга. Мы лишь едва касаемся, тремся пересохшей кожей о кожу, замирая в этой бесконечной ласке, пропитанной глухой тоской.
В этом движении столько недосказанного, столько боли, что вдох кажется невозможным. Я схожу с ума от горьковатого запаха цедры и едва ощутимого покалывания щетины на его лице; закрываю глаза, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается, оставляя меня одну на краю этого безумия, которому я вот-вот сдамся.
Дзынь! Дзынь!
Звонок в дверь бьет по нервам хлыстом.
Очень кстати спасая от ошибки.
Едва не споткнувшись, отлетаю в сторону.
Матвей шумно выдыхает, сжимаются кисти в кулаки — аж суставы хрустят. Магия притяжения, рассыпавшись в пыль, оставила после себя только горечь и стыд.
— Это… наверное, курьер, — пробормотав, бросаюсь вниз по лестнице. Нельзя было смотреть в его глаза.
На пороге действительно курьер. В руках — огромная коробка из любимой кондитерской Эмми, тяжелый букет и лаконичный красный пакет с золотым тиснением.
Шон и раньше баловал нас, но такая тяжелая артиллерия — это не просто извинения за пропущенный вечер. Красиво? Безумно.
Но я не дура.
Мужчины выбрасывают такие козыри в двух случаях: либо замаливают грехи библейского масштаба, либо помечают территорию, учуяв конкурента.
Этот футляр — не подарок, а золотой загон, который Шон выстраивает между мной и Аристовым. Его способ напомнить, кто здесь альфа, в пещере которого самая большая туша мамонта. Демонстрация превосходства над самкой, которую пора вернуть к очагу.
Достали меня брачные игрища, разворачивающиеся в моей жизни. Куда ни посмотри — везде они.
— Что там, мамуль?
Вздрогнув, едва не выпускаю коробочку из рук. Матвей стоит в паре метров, удерживая Эмми на бедре. Его тяжелый взгляд пригвождает меня к столешнице. Он переводит его с меня на ювелирку, будто прикидывает мой «ценник» в глазах Шона.
И, судя по тому, как каменеют скулы, масштаб взятки он оценил.
— Так, ничего… — быстро захлопываю футляр. — Смотри, мармеладка, что Шон передал.
Демонстрирую гору пирожных, пытаясь переключить всеобщее внимание.
— Ура-а-а! Можно сейчас? Хочу с малиной! Мо, ты будешь? Я угощаю!
Матвей сдержанно отказывается.
Его голос звучит сухо, почти отстраненно. Мне катастрофически не хватает воздуха в этой кухне.
Рядом с ним дышать нечем.
Шон сделал мне чудесный подарок, но я не могу ему радоваться. Тот подслушанный разговор окончательно меня запутал…
Весь остаток дня проходит в бреду. Мне кажется, моя новая, правильная жизнь — лишь сценическая декорация, хреновая постановка. Будто мы с Матвеем и не расставались. Будто мы — нормальная, любящая семья, и предаю я именно его, а не Миллера, о котором из раза в раз напоминает только холодное кольцо, возвращающее в реальность.
Мне нельзя находиться рядом с Аристовым.
Это опасно. Это деструктивно. Сам факт того, что я позволяю себе об этом думать, — уже чреват.
Беда не просто на пороге — она уже зашла в дом и чувствует себя как хозяйка.