Страница 30 из 109
Он тянет меня на себя, обдавая не свежим, тяжелым дыханием.
— I’m going to scream (
Я буду кричать
).
— Go ahead and scream (
Давай, кричи
), — лениво скалится он. — The music will swallow it whole (
Музыка всё сожрет
).
Почему мои угрозы криком не срабатывают на мужчин? Что я делаю не так?
Пока внутренне сокрушаюсь, атмосфера за его спиной меняется.
Слава богу
— всплывает в голове до того, как понимаю, что подваливший вариант не намного лучше.
— Ты бы лучше послушал, что тебе говорит дама.
Тихий. Вибрирующий от скрытой угрозы. Ледяной тон разрезает тишину.
Я замираю, дышать становится трудно, урывками хапаю воздух.
Мужчина оборачивается к стоящему в паре шагов Матвею.
Аристов держится расслабленно, заложив руки в карманы брюк, сканирует борова расширяющимися зрачками. Радужки почти не видно. Мужик не видит угрозы — и зря. Самое время бежать.
Во взгляде Аристова — обещание быстрой и очень болезненной расправы.
— I’m sorry, what? Can’t you see we’re talking? Beat it, kid (
Прошу прощения, что? Ты не видишь, мы разговариваем? Сваливай, пацан
). — бурчит пьяный жирдяй.
— Мир, спроси, составлено ли у него завещание, — роняет Матвей со смехом.
В нем столько концентрированного яда, что мужчина чуть ли не бегом скрывается за дверью.
Вовремя опомнился.
— Спасибо, — фыркаю, следуя примеру борова.
Музыка из зала доносится глухим, неритмичным пульсом. Сердце колотится в такт, выбивая чечетку о ребра.
Матвей не двигается, но стоит так, что хрен обойдешь, не соприкасаясь. А соприкасаться нельзя — иначе беда будет.
Изучает меня. Просто смотрит — сверху вниз, сканируя мое лицо, спускается по шее к ключицам, задерживается на покрасневшем запястье.
Его челюсть плотно сжата, скулы ходят ходуном.
— Миллер — идиот, — выдыхает с неприкрытой яростью в голосе. — Или еще не выкупил, что тебя нельзя оставить без присмотра…
Я пытаюсь найти голос. Кого-кого, а Аристова на три буквы послать могу. Достал. Жаль, горло пересохло.
Уверена, причина моего молчания именно в этом.
Хочется съязвить, напомнить, что он мне никто, но вместо этого прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.
— Я пойду, — шепчу, делая шаг назад.
Идея спуститься в гардероб за пальто и бросить Шона, как он бросил меня, не кажется подлой. Отнюдь.
— Стоять.
Летит в затылок, прежде чем лапища Матвея перехватывает меня у самого локтя.
В этом жесте нет грубой силы, как в случае с тем пьяницей, но хватка такая же неотвратимая.
Горячие пальцы прошибают током сквозь ткань платья. Матвей притягивает меня к себе — подчиняюсь безвольно, почти инстинктивно.
Запах терпкого цитруса бьет в нос: слишком свежо, слишком знакомо.
Снова то же самое короткое замыкание. В этой ловушке хочется запереться добровольно.
Ведь, если честно, я никогда не хотела из неё выбираться.
Машинально кладу ладони на его грудь — там ритмы отбиваются не слабее моих.
Оба вздрагиваем, обжигаемся от этого контакта.
Матвей наклоняется к моему уху, обжигая дыханием.
— Где твой герой? Кому на этот раз лижет задницу? Какого черта оставил тебя без присмотра?
Его рука скользит за спину, оставляя ожог между лопатками.
По ощущениям, там всё в волдырях. До основания меня прожигает.
Шиплю… ощущая поглаживания вдоль позвоночника.
Грудь, не сдерживаемая нижним бельем, реагирует на ласку — соски болезненно упираются в ткань.
Эта скотина, конечно же, всё замечает. Улыбается шире некуда.
Замершие неприлично близко друг к другу. Тонем в тишине коридора. Гул ресторана за спиной окончательно глохнет.
Надо к лору сходить — второй раз за один день слух теряю.
— Очень смешно, Аристов, — пытаюсь съязвить, но голос падает до хрипа.
— Вообще-то нет, — понижает тембр, жадно разглядывая мои губы. — Просто наблюдение. Будь я на его месте, я бы тебя к себе пристегнул. Намертво.
Скептически приподнимаю бровь:
— Серьезно?
— Абсолютно.
— Что ж, не пристегнул, когда была возможность? — бурчу под нос, надеясь, что слова утонут в пространстве.
Опять кривая улыбка расчерчивает его лицо. Услышал, значит.
— Или хотя бы охрану приставил, — продолжает, игнорируя мою шпильку. — Ты же без надзора и пяти минут не вывозишь. Постоянно в неприятности влипаешь.
— В таком случае хорошо, что ты не на его месте. И я всё еще справляюсь без тебя и охраны.
Пальцы сильнее впиваются, царапая открытую кожу в вырезе платья. Глаза пугающе темнеют.
Пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Ненавижу свое тело за то, что оно узнает его прикосновения быстрее, чем разум успевает возмутиться.
Я чувствую болезненное возбуждение.
Узкая полоска кожи чуть выше резинки чулок — увлажняется.
У меня ж «засуха» без мудака этого была.
— Странно, — почти шепчет. — А мне показалось, ты была в шаге от истерики.
— Я не просила тебя вмешиваться, так что убери руку с моей задницы и катись к Ингрид.
Матвей демонстративно выставляет перед собой руки, как бы показывая — услышал.
Да катись же!
Мятное дыхание с ноткой цитруса, перемешанное с чем-то теплым и терпким.
Сейчас он меня поцелует.
Ну давай, мать твою.
Я готова.
Прикрываю глаза, когда между нашими губами остается меньше сантиметра.
Дразнит, скотина.
Облизываю пересохшие губы, приподнимая веки. Он свои тоже облизывает, в глазах моих что-то ищет.
Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:
— Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.
Ну, мудак ведь форменный!
Дух от злости перехватывает.
Определиться не могу — ударить или поцеловать хочу больше.
Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.
— Мира?
Леденею.
Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.
Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.
Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит на нас. На то, как катастрофически мало места осталось между нами.
Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.
Ситуация не просто не очень.
Она из ряда вон.