Страница 100 из 109
45
— Пф-ф-ф-ф-ф... Ну и самомнение у тебя, боец. — Стараюсь быть безразличной. Кому и что доказать пытаюсь?! У самой ноги слабеют от того, как нежно он стирает мои слёзы своими шершавыми пальцами. Я ведь без него не смогу. Привыкла к тому, что он бесит и лезет в мою жизнь. Всегда лез.
— Полетели со мной?
До боли закусываю щёку изнутри. Лихорадочно всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять — не послышалось ли мне? Не жестокая ли это шутка? Молочный шоколад в тусклом освещении кажется тёмным, практически чёрным. Горьким-прегорьким.
— Я не зарабатываю миллионы, как Миллер, — жёстко, без прикрас рубит Матвей. — У меня нет двухэтажного пентхауса, как у Лиама. «Побесить тебя» влетело в копейку, я потерял овер дохуя... Но там, в Москве, осталась наша семья, Бу.
Между нами жалкие сантиметры, которые Матвей продолжает сокращать, обдавая меня теплом со знакомыми цитрусовыми нотками.
Хмыкнув, уклоняюсь от поцелуя.
Под словом «наша» он, очевидно, имеет в виду мою маму, моего брата, моего отца... деда. Он присвоил их себе так же естественно, как когда-то присвоил меня.
Чёртов собственник.
— Я безумно люблю нашу дочь, — не унимается он, прижимая к своей груди мои руки. Удары его сердца отдаются барабанной дробью, нарастающей с каждой секундой. — Я влюбился в Эмми с первого взгляда, и это было... Чёрт, я даже не знаю, как описать все чувства словами. Меня просто вскрыло.
— Это всё? — шепчу, поджимая дрожащие губы. Никак не могу перешагнуть через все обиды и уступить.
— Я обещаю сделать всё, чтобы вы ни в чём не нуждались. — Его ладони сжимают мои пальцы до лёгкого хруста, заставляя почувствовать колоссальную мужскую силу. — У меня отвратительный характер, ты знаешь. Я закоренелый собственник и ревнивый ублюдок. Поэтому, если ты подпишешься на эту авантюру... больше я тебя из рук не выпущу. Ты никуда от меня не сбежишь и будешь терпеть молча. До самого конца.
Приговаривает меня Аристов или уговаривает — поди разберись.
Голос ровный.
Спокойный.
— Это типа предложение руки и сердца? — выпускаю остаточный яд.
— Типа того.
— Как-то не особо вяжутся твои признания в собственничестве с реакцией на измену. — Наконец набираюсь смелости снести чёртову ширму. Эта тема, как маленький червь, изнутри пожирает. — Я, честно говоря, до последнего не была уверена, стоит ли тебе показывать переписку. Всё думала, как бы обоих не пришиб.
— За что? — недоумённо вскидывает брови. — Наше с Ингрид расставание зрело давно. Сегодня вечером я поставил точку. И, судя по времени, в которое она прислала тебе нюдсы... разрыв её самую малость огорчил.
Он язвит, беззлобно посмеиваясь, а потом и вовсе запрокидывает голову к усыпанному звёздами небу.
Внутри меня закипает гремучая смесь из ярости и облегчения.
Его смех кажется кощунством после того ада, который я успела нарисовать в собственной голове.
— Поздравляю, — выдавливаю сквозь зубы, отчаянно контролируя эмоции. — А трахнул ты её до разрыва или после?
Над уместностью претензии не думаю ни секунды.
Болезненная, годами копившаяся ревность прорывает плотину, выходя на первый план.
— Ты меня ревнуешь, Бу. Ну же, признайся.
— Вовсе нет. С чего бы?
Аристов смеётся ещё громче, выбешивая меня до предела.
Пошёл к чёрту.
Всё, пусть валит обратно в свою Москву.
Жила же я как-то без него все эти годы!
— Иди ко мне, прилипала. — Сжимает меня в руках до приятного хруста в позвонках. Зарывается рукой в волосы. Массирует их у корней, усмиряя моё бешенство.
— Пусти меня, ненормальный. Не понимаю, чего ты такой довольный. И я тебя не ревную. Ты бредишь, Аристов!
Он не слушает.
Подсадив повыше, подхватывает меня под колени и резко тянет на себя. Шёлк трещит по шву.
Я слабо сопротивляюсь, утопая в капкане его сильных рук.
Голова кричит: «Борись!»
Пока тело вовсю сдаётся.
Внутри меня — абсолютный хаос, где шестнадцатилетняя девочка и битая жизнью женщина запутались до умопомрачения.
— Это ты бредишь, Мирослава, — его голос падает до вкрадчивого, опасного полушёпота. — Этот снимок сделан больше недели назад. До болезни Эмми. Не ослепни ты от ревности, заметила бы очевидное — следов от клетки на теле нет.
Его слова прошибают насквозь, как громовой раскат.
Картинка в голове складывается с оглушительным щелчком.
И прежде чем я успеваю сморозить очередную глупость, Аристов набрасывается на мои губы.
Внешний мир перестал существовать.
В блёклом, умирающем свете луны и неона остались только он и моё бедное сердце, в очередной раз разбивающееся вдребезги.
Оно стучит гулко, тяжело, отдавая болезненной пульсацией прямо в горле.
Поцелуй быстро теряет остатки мнимой лёгкости, превращаясь во что-то безудержное, первобытное.
Я так долго и судорожно цеплялась за правильные отношения с Миллером. Так упорно запрещала себе дышать рядом с Матвеем, что теперь знаю наперёд: остановись Аристов прямо сейчас — исход для меня будет летальным.
Кислородное голодание.
Удушье.
Это фатальное столкновение двух изголодавшихся друг по другу людей, которые слишком долго и противоестественно сдерживали себя.
Губы Матвея сминают мои, требуя тотальной капитуляции.
Я отдаюсь без остатка, сплетаясь языком с его языком, пробуя на вкус терпкую, колючую сладость.
Пространство вокруг раскачивается.
Вцепляюсь дрожащими пальцами в его плечи, чтобы не свалиться.
Буквально врасти в него пытаюсь.
До капли выпить всё то, чего была лишена долгие годы.
В пустыне же без него жила.
Так он сказал, когда трахал меня пальцами на террасе.
Вспоминая те грязные ласки, распаляюсь.
Завожусь.
— Мо... — стону ему в губы, перебирая пальцами пуговицы на рубашке.
Вслепую рву петли.
Сдёргиваю ткань вниз, одержимо пробивая себе путь к его раскрашенной цветными гематомами груди.
Господи, какая же дура...
Я ведь и правда настолько ослепла от ревности, что не заметила: на том злосчастном снимке Ингрид его лицо и тело были идеальными.
Чистыми.
Без жутких следов, оставленных клеткой.
Мне мало.
Мне всегда его мало.
Мне нужно всё.
Сейчас же.
Вся его сила, вся его злость, вся его сумасшедшая любовь.
Скулю, царапая ноготками его бицепсы, не давая отстраниться, когда стоящий между моих разведённых бёдер Матвей делает шаг назад.