Страница 3 из 7
Костя улыбнулся, и Саныч ответил ему короткой улыбкой. Они приняли друг друга подозрительно быстро. Мужчины способны выстроить доверие на одном рукопожатии, одинаковом и совместном молчании. Потом пять лет работают рядом и не знают, как зовут жён друг друга.
Я проверила укладку, кислород, крепление баллона и дефибриллятор. Саныч заверил, что всё на месте, включая давление в колёсах.
– «На месте» – это не показатель давления, – напомнила я. – В прошлый раз оно тоже было на месте, пока колесо не стало квадратным.
Он вздохнул и полез за путевым листом. Костя тем временем поставил рюкзак на сиденье, перенёс на пол, увидел грязь и поднял обратно. Я не вмешивалась. Первые минуты в машине показывают человека лучше любой характеристики. Новичок пристегнул укладку, проверил фиксатор кислородного баллона и убрал ноги из прохода.
Шансы дожить до конца смены у него заметно выросли.
Саныч уже собирался закрывать дверь, когда вдруг замер. Втянул воздух чуть глубже обычного, провёл ладонью по обивке и заглянул под каталку. Лицо у него стало неподвижным. Такое выражение появлялось в двух случаях, если рядом была кровь или если кто-то трогал машину без разрешения. Второе он иногда переживал тяжелее.
– Ночью здесь кто-то был, – сказал он. – Уже после мойки.
Костя оглянулся на здание подстанции.
– Может, санитар заходил? Или механик что-нибудь проверял?
Саныч посмотрел на меня. Остаточный след я почувствовала почти сразу, как только перестала злиться на отдел кадров: сырая земля и сладковатый запах воды из вазы, где цветы простояли на неделю дольше приличного. На внутренней ручке задней двери темнел влажный отпечаток ладони. Пять пальцев, человеческие пропорции.
Почти человеческие.
– Камеру смотрел? – спросила я.
– Она ночью моргала.
Ну конечно. Камеры всегда моргают именно в тот момент, ради которого их установили.
Костя достал блокнот.
– Надо сообщить охране и зафиксировать след, пока он не высох. Может быть, ещё отпечатки снимут.
– Ничего пока не записывайте, – сказала я резче, чем собиралась.
Он замер, держа ручку над страницей.
– Почему? Если в машине был посторонний, это же нарушение.
– Потому что у нас мужчина с болью в груди, которому сейчас гораздо интереснее дожить до ЭКГ, чем узнать, кто нюхал нашу каталку. Вернёмся и сразу разберёмся.
Это была правда. Не вся, но для первого рабочего дня человеку редко требуется полная доза.
Влажный отпечаток уже высыхал, оставляя тонкую серую кайму. В центре ладони проступил маленький круг, такой же, какой я видела на защитном узле сейфа.
Три исчезнувшие ампулы. Чужой след в машине. Новый сотрудник, которого нельзя перевести до окончания проверки.
Если бы я верила в совпадения, жить было бы спокойнее. Но ведьм, верящих в совпадения, обычно рано хоронят и очень долго переоформляют.
– Человек? – тихо спросила я у Саныча.
Он снова принюхался и нахмурился.
– В основном.
Костя быстро записал что-то в блокнот. Я выдернула лист прежде, чем он успел его закрыть.
На бумаге аккуратным почерком было выведено: «Первый рабочий день. На скорой не хватает лекарств. Водители определяют это по запаху».
– Очень смешно, – сказала я.
– Это не для публикации. Я так запоминаю.
– Личные записи опаснее публичных. Их читают внимательнее.
Я смяла лист, сунула в карман и захлопнула дверь. Рация немедленно ожила:
– Тринадцатая, вы выехали? Пациенту хуже, родственники перезванивают.
Я взяла трубку.
– Выехали. Пусть откроют подъезд и уберут собаку, если есть.
Саныч завёл двигатель. «Газель» содрогнулась, кашлянула и после некоторого внутреннего обсуждения признала себя транспортным средством. За воротами лежала обычная летняя Москва с её горячим асфальтом, зелёными дворами, пробка с самого утра и люди, которым непременно становилось плохо там, куда нельзя подъехать или подняться.
Костя сел напротив меня и затянул ремень, по его виду можно был сказать, что он готов. Такие лица я видела часто. Обычно готовность держалась до первого грязного подъезда или агрессивной родственницы, встречающей бригаду словами: «Мы вас сорок минут ждём, а он пока в магазин пошёл».
Машина вырулила на улицу. Костя придержал укладку на повороте, и я неожиданно подумала, что, возможно, он не совсем безнадёжен. Мысль была преждевременной и потому неприятной.
В кармане куртки вдруг стало влажно. Я достала смятый листок. По бумаге расползалось круглое мокрое пятно, хотя пальцы у меня были сухими. В его центре на секунду проступила цифра три.
Потом исчезла.
Я сложила лист вчетверо и убрала обратно. Костя заметил движение, вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.
Вот это уже было полезное профессиональное качество.
А объяснительную о самопроизвольно промокшей бумаге всё равно никто бы не принял.