Страница 2 из 7
– Я могу работать, – сказал он, стараясь говорить спокойно. – Практику проходил в приёмном отделении, ставлю системы, делаю внутривенные, сердечно-лёгочную реанимацию знаю. Есть характеристика от старшей сестры, очень хорошая.
Он полез в папку, готовый предъявить документальное подтверждение собственной пригодности.
– Не сомневаюсь, – остановила я его. – У вас вообще всё есть, фонендоскоп, блокнот и еда на случай блокады. Наверняка запасные носки и нотариально заверенное желание помогать людям.
Костя замер.
– Носки есть, – признался он после короткой борьбы с честностью. – Но без нотариуса.
Нина Аркадьевна отвернулась к сейфу, потому что заведующей смеяться над подчинёнными положено только на закрытых совещаниях.
Я присмотрелась к новичку внимательнее. Лет двадцать пять. Худой, но не болезненно. Руки чистые, ногти короткие, на правом запястье светлая полоска от часов. Не курит. Ночью почти не спал. В кармане три ручки, одна красная. Красные ручки носят либо начальники, либо люди, которые ещё не знают, что на скорой цвет письменной принадлежности определяется не владельцем, а тем, что удалось украсть у диспетчера.
– Он слишком новый, – сказала я Нине Аркадьевне. – Честный и с блеском в глазах. У него лицо человека, который на допросе начнёт показания с детского сада, чтобы ничего не упустить.
– Я умею хранить врачебную тайну, – возразил Костя. Голос у него стал твёрже, хотя уши всё ещё были красными. – И понимаю ответственность.
– Врачебную тайну хранить несложно. Пациенты обычно сами рассказывают её соседям раньше, чем мы успеваем заполнить карту. Нам иногда приходится хранить такое, после чего диагноз звучит как безобидная сплетня.
Он нахмурился. По лицу было видно, как его разум перебирает объяснения: психиатрический профиль, ВИЧ-бригада, ведомственные пациенты, свидетели под защитой. До правильной версии ему было далеко. Разум вообще очень сложная штука, если человек не готов признать очевидное, копыта он объяснит ортопедической обувью, а отсутствие пульса особенностями тонометра.
Нина Аркадьевна вернулась к журналу и сухо подвела итог:
– До окончания проверки никого из тринадцатой не переводим. Лапшин теперь ваш сотрудник, пусть и очень новый. После проверки решим.
«После проверки» в государственном учреждении означает примерно то же, что «после дождичка в четверг», только дождь иногда действительно идёт.
– А долго она продлится? – спросил Костя.
– Пока не найдутся ампулы.
Он помолчал, посмотрел на сейф и задал вопрос, который всем остальным хватило опыта не произносить:
– А если они не найдутся?
Мы с Ниной Аркадьевной одновременно повернулись к нему. У мальчика обнаружился редкий талант задавать правильные вопросы в обстановке, где за них принято наказывать.
– Тогда, Константин Игоревич, – сказала я, – вы получите бесценный опыт стабильной занятости.
Из коридора донёсся треск рации. Помехи пожевали первые слова, затем голос диспетчера сообщил:
– Тринадцатая, готовность на выезд. Мужчина, пятьдесят восемь лет, боль в груди, первичный вызов. Родственники встретят у подъезда.
– Адрес повторите, – крикнула я.
Рация проглотила половину названия улицы, но номер дома всё-таки отдала.
– Квартиру скажут по прибытии, – добавил диспетчер.
Разумеется. Родственники всегда считают важным сообщить, что больной умирает, но номер квартиры воспринимают как интимную подробность.
Я забрала у Кости направление и кивнула на выход:
– Идёмте, санитарная тревожность. Познакомитесь с коллективом в процессе ишемии.
– Уже на вызов? – переспросил он, вскинув рюкзак. – Мне даже форму не надо где-то зарегистрировать?
– Можете подождать, пока боль за грудиной пройдёт. Если пациент умрёт, форма вызова станет короче, но родственники почему-то редко ценят нашу экономию времени.
Он рванул к двери, зацепил плечом косяк, вернулся за папкой и снова остановился:
– А контейнер с едой куда поставить?
– В холодильник и обязательно подписать. Неподписанная еда после двух часов ночи считается бесхозной и переходит в коллективную собственность. Особенно котлеты.
Костя кивнул с такой серьёзностью, будто услышал выдержку из санитарных правил. Тут я впервые почувствовала к нему слабую жалость. Состояние обычно проходящее, хорошо лечится двумя вызовами на пятый этаж без лифта.
Пока новичок устраивал провизию, я ещё раз осмотрела сейф. Замок был цел, пломба не повреждена, но защитный узел на металле оказался смазан. Не сорван, а именно смазан, словно кто-то провёл по знаку мокрым пальцем и уговорил его забыть о служебных обязанностях. Так мог сделать человек, знакомый с магической защитой. Или сама вода. Живая вода плохо переносит длительное хранение и со временем приобретает характер, обычно тяжёлый.
Я коснулась дверцы. Металл оставался холодным, несмотря на жару. Под пальцами на секунду появилась белёсая линия, сложилась в знак и исчезла.
След чужого вмешательства.
– Ну что, нашли? – спросила Нина Аркадьевна. Она старалась говорить равнодушно, но губы поджала. Ей тоже было страшно, просто должность позволяла называть страх контролем ситуации.
– Пока только ещё одну причину не доверять людям.
– Для этого инвентаризация не нужна.
Она заперла журнал в стол, а ключ убрала в карман халата, где звенели ещё шесть. Половина давно ничего не открывала, но выбросить старый ключ в медицинском учреждении никто не решается, вдруг где-нибудь существует дверь, которую потом заставят предъявить комиссии.
Во дворе ждала наша «Газель», но белая по документам и серо-бурая по жизненному опыту. Июльское солнце раскалило крышу, а под дворником торчала реклама доставки продуктов за пятнадцать минут. Скорая таких обещаний не давала.
Саныч стоял у распахнутой боковой двери, закатав рукава форменной рубашки. Волос на его предплечьях хватило бы на небольшое пушное хозяйство. Сам он объяснял это кавказской наследственностью, хотя родился под Вологдой и Кавказ видел только на упаковке минеральной воды.
– Знакомься, – сказала я. – Костя Лапшин, медбрат. Ошибка отдела кадров в человеческом обличье.
Саныч спокойно оглядел новичка и пожал протянутую руку очень осторожно. Он вообще осторожно обращался с людьми, слишком хорошо их знал.
– Саныч.
– Александр Николаевич? – уточнил Костя.
– Александр Николаевич я, когда провинился или когда премию дают. Премию давно не давали.