Жанна д'Арк

Глава II

До первых чисел октября моя рана изрядно меня беспокоила; но с наступлением более свежей погоды я почувствовал прилив жизни и бодрости. Все это время носились слухи, что король собирается предложить выкуп за Жанну. Я верил этой молве, потому что был молод и еще не познал мелочности и низменности человеческого рода, который так превозносит себя и гордится своим воображаемым превосходством над остальными животными.

В октябре я поправился настолько, что мог принять участие в двух вылазках, и во время второй — 23-го числа — снова был ранен. Как видите, меня начали преследовать неудачи. В ночь на 25-е осаждавшие снялись с лагеря, и среди суматохи и беспорядка улизнул один из пленников, благополучно пробрался в Компьен и, прихрамывая, вбежал в мою комнату, бледный и взволнованный.

— Неужели? Жив еще! Ноэль Ренгесон!

Да, это был он. Вы легко поймете, как радостна была наша встреча; но она была столь же печальна, сколь радостна. Мы не смели произносить имя Жанны. Голос прерывался. Мы знали, о ком идет речь, когда говорили о ней; мы могли говорить: она и ее, но не были в состоянии назвать ее по имени.

Разговор прежде всего коснулся ее свиты. Старый д'Олон, которого раненым взяли в плен, по-прежнему находился при Жанне и служил ей, с разрешения герцога Бургундского. К Жанне относились с почтительным вниманием, как того требовали ее сан полководца и положение военнопленного, взятого в честном бою. И так продолжалось (об этом мы узнали впоследствии) до тех пор, пока она не попала в руки этого отпрыска сатаны, Пьера Кошона, епископа Бовэ.

Ноэль осыпал благородными и любвеобильными похвалами нашего хвастливого великорослого знаменосца, который ныне умолк навсегда; он побывал на всех своих настоящих и мнимых сражениях, завершил свое поприще и нашел почетную смерть.

— Подумай только, какое ему выпало счастье! — воскликнул Ноэль со слезами на глазах. — Всегда он был баловнем счастья! Вспомни, как оно ему непрестанно сопутствовало с первого шага, на полях сражений или среди мирной жизни; всегда толпа боготворила его, все за ним ухаживали, все ему завидовали; всегда ему представлялся случай совершить великие подвиги — и он совершал их; вначале ему в шутку дали прозвище Паладина, а потом это имя сделалось его истинным достоянием, потому что он блестяще его оправдал; и, наконец, — высшее счастье — он умер на поле брани! Умер с оружием в руках; умер — подумай только! — на глазах Жанны д'Арк! Он испил чашу славы до дна и, торжествующий, нашел вечный покой; блаженна его судьба: он был избавлен от нагрянувшего бедствия. О, счастливец, счастливец! А мы? За какие прегрешения оставлены мы здесь? Разве не заслужили мы блаженства смерти?

Немного погодя он сказал:

— Они выхватили из его окоченевшей руки священное знамя и унесли его как драгоценный трофей, вслед за взятой в плен героиней. Но они его потеряли: месяц тому назад мы — наши два добрых рыцаря, разделившие со мной участь пленников, и я — с опасностью для жизни похитили знамя, переслали его в Орлеан, с помощью надежных людей, и оно отныне будет вечно храниться там в сокровищнице.

С чувством радости и признательности узнал я об этом. Я с тех пор много раз видел там знамя, когда навещал Орлеан 8 мая в качестве любимого старого гостя, которому на городских торжествах и процессиях отводилось первое место, — то есть с тех пор, как братья Жанны покинули наш мир. И через тысячу лет оно по-прежнему будет там, оберегаемое любовью французского народа, — будет там, доколе не истлеют последние остатки ткани [10].

Недели через две или три после этой беседы пришла потрясающая весть. Ужас охватил нас: Жанна д'Арк продана англичанам!

Ни на минуту не допускали мы возможности этого. Ведь мы были молоды и, как я сказал, не знали людей. Мы так гордились своим отечеством, так были уверены в его благородстве, великодушии, благодарности. От короля мы ждали немногого, но от Франции — всего. Каждому известно было, что во всех городах патриотическое духовенство устраивает процессии и убеждает народ жертвовать деньгами, имуществом, всем своим достоянием, чтобы купить свободу ниспосланной небом спасительнице. Нам и в голову не приходило сомневаться, что деньги будут собраны.

Но теперь все погибло. Горькое время пришлось нам пережить. Небеса словно вдруг омрачились; радость покинула наши сердца. Неужели этот соратник, сидящий подле моей постели, действительно Ноэль Ренгесон, тот легкомысленный юноша, чья жизнь была непрерывной шуткой и кому воздух был нужен не столько для дыхания, сколько для смеха? Нет, нет: того Ноэля я больше не увижу. Сердце его разбито. Он бродил в какой-то тоске, безучастный, словно спросонок. Поток его смеха иссяк в самом источнике.

Да оно и лучше: я сам был в таком же настроении. Наши сердца были в Руане, нам хотелось бы перенестись туда всецело. Все, что было нам дорого в здешнем мире, находилось в этой крепости под замком. Мы были бессильны помочь ей, но все-таки мы почувствовали бы некоторое утешение, находясь вблизи нее, дыша одним и тем же воздухом и ежедневно созерцая скрывающие ее стены. Что если бы нас взяли там в плен? Сделаем же все от нас зависящее, а там пусть счастье и судьба решат исход нашей затеи.

Итак, мы пустились в путь. Мы с трудом верили происшедшей повсеместно перемене. По-видимому, мы могли выбирать любую дорогу и идти, куда нам угодно: никто нас не останавливал, не допрашивал. Пока Жанна сражалась, повсюду царил какой-то панический страх; но теперь, когда ее удалось устранить, страх рассеялся. Никто больше из-за тебя не тревожился, не боялся тебя, никто не допытывался, кто ты такой и по каким делам путешествуешь, — все были равнодушны.

Мы сообразили, что можно отправиться по Сене вместо того, чтобы утомлять себя сухопутной дорогой. Так и поступили; наняв лодку, мы доехали почти до Руана. На расстоянии одного лье от города мы вышли на берег — не на холмистой стороне, а на низменной, где земля гладка, точно скатерть. Никто не мог проникнуть в город или уйти из него, не предъявив удовлетворительных объяснений. Происходило это оттого, что там опасались попыток освободить Жанну.