Страница 109 из 165
— С самого начала нам ставились препятствия этой политикой переливания из пустого в порожнее, этим вечным устройством совещаний, совещаний и совещаний, когда не совещаться надо, но — сражаться. Мы взяли Орлеан 8 мая и могли бы очистить страну в каких-нибудь три дня, избежав кровопролития при Патэ. В Реймсе мы были бы шесть недель назад, а в Париже — теперь; и через полгода последний из англичан покинул бы пределы Франции. Однако после Орлеана мы не нанесли удара, но отступили внутрь страны — чего ради? На вид — для того, чтобы совещаться; а в действительности, чтобы дать Бедфорду время на присылку подмоги Тальботу; Бедфорд не преминул это исполнить, и битва при Патэ стала неизбежной. После Патэ — снова совещания, снова трата драгоценного времени. О король мой: не пренебрегайте моими увещаниями!
Теперь она начала пламенеть.
— Обстоятельства снова нам благоприятствуют. Нам надо воспрянуть и нанести удар — и все будет спасено. Прикажите мне идти в Париж. Через двадцать дней Париж будет вашим, а через шесть месяцев вы вернете себе всю Францию. Работы всего на полгода; если же мы упустим случай, то вам придется потратить двадцать лет на исправление ошибки. Скажите слово, милостивый король… скажите одно только…
— Помилосердствуйте! — прервал ее канцлер, заметивший, что лицо короля загорается опасным энтузиазмом. — Поход в Париж? Неужели превосходительная госпожа забыла, что дорога заставлена английскими крепостями?
— Вот чего стоят ваши английские крепости! — воскликнула Жанна, презрительно щелкнув пальцами. — Откуда пришли мы на днях? Из Жиана. Куда? В Реймс. Чем был заставлен наш путь? Английскими крепостями. Что с ними сталось теперь? Они перешли к французам — и без единого удара!
Тут кучка полководцев начала шумно рукоплескать, и Жанна должна была умолкнуть, пока снова не водворилась тишина.
— Да, впереди нас высились английские крепости. Теперь высятся позади — французские. Каков же вывод? Ребенок — и тот сумеет сказать. Крепости, находящиеся между нами и Парижем, имеют защитниками не новое поколение английских солдат, но поколение нам знакомое — с теми же слабостями и страхами, с той же недоверчивостью, с той же склонностью видеть грозную десницу Господа. Нам стоит выступить в поход — сейчас же! — и крепости будут наши, Париж будет наш, Франция наша! Скажите слово, король мой, прикажите слуге вашей…
— Стойте! — крикнул канцлер. — Безумно было бы наносить столь тяжкое оскорбление его светлости герцогу Бургундскому. В силу договора, который мы надеемся с ним заключить…
— О! Договор, который вы надеетесь с ним заключить! Из года в год он презирал вас и вами пренебрегал. Ваши ли хитроумные увещания поубавили его спесь и убедили его идти на уступки? Нет: на него подействовали удары; удары, полученные им от нас. Иного урока и не понял бы этот неугомонный бунтовщик. Что ему до остального? Договор, который мы надеемся с ним заключить… полно! Он отдаст нам Париж! Во всей стране не нашлось бы нищего, которому это было бы менее возможно. Он отдаст Париж! Ах, это заставило бы великого Бедфорда улыбнуться! О, жалкая отговорка! Слепой может видеть, что это скудное пятнадцатидневное перемирие устраивается с единственной целью: дать Бедфорду время двинуть против нас свои войска. Новое предательство — вечное предательство! Мы созываем военный совет, когда совещаться решительно не о чем; но Бедфорд не нуждается в военных советах, чтобы увидеть единственный путь, который нам открыт. И он знает, как он поступил бы на нашем месте. Он повесил бы изменников и двинулся бы на Париж:! О, милостивый король, воспряньте! Дорога свободна, Париж зовет нас, Франция умоляет. Скажите слово, и мы…
— Государь, это безумие, чистое безумие! Превосходительная госпожа, мы не можем, мы не должны отступать от того, что нами предпринято: мы предложили начать переговоры с герцогом Бургундским и должны начать.
— И начнем! — сказала Жанна.
— А? Как же?
— Острием копья!
Все встали, как один человек, — все, в чьей груди билось французское сердце, — и разразились долго не смолкавшими рукоплесканиями. И среди этого шума можно было расслышать, как Ла Гир проворчал: «Острием копья! Ей-богу, эта музыка мне по душе!» Король тоже поднялся и, обнажив свой меч, взял его за лезвие, и подошел к Жанне, и вложил эфес в ее руку, сказав:
— Довольно — король сдается. Отправляйтесь с этим в Париж.
И снова раздались рукоплескания. Так закончилось историческое заседание военного совета, породившее столько легенд.